Чтение онлайн

— Вперед, доблестные сыны!

И сыны шли в бой.

Оглянулся воевода, увидел, как оголяется от вражьих сил город.

— Пора!

И взвился в небо белоснежный голубь. Вторично открылись ворота. Еще сильнее стали рубиться вои. Уже и хан был виден под своим хвостатым стягом. Но… падали урусы. Это был уже не отряд, а кучка героев, которая не могла прикрыть своего воеводу. Вот и ее уж нет.

Сеча оглянулся в последний раз на город, на реку, по которой скользили, уходя от врагов, желтоватые ладьи, полные людей. И засмеялся старик громовым торжествующим смехом. Снова засверкал его меч, разя врага.

Упал батюшка, пронзенный сразу несколькими стрелами. Воевода шел один. Стрелы торчали в его теле — а он все шел. Только ослабел его шаг, и закружилось все вокруг. Прошептали губы последнее:

— Богу нашему слава, и ныне, и присно, и во веки… — и сомкнулись уста.

Стало тихо кругом. И вдруг эту тишину нарушила песнь жаворонка…

Хан, не желая зреть потери, от которых холод не покидал тело, долго не садился на лошадь. Но не вытерпел, сел и поехал по полю битвы. Горькие слезы текли по смуглому скуластому лицу — сколько славных воинов нашло себе здесь могилу!

Рассвирепел хан. Приказал взять город. Пошли на приступ его верные воины. Снова затрещали стены, вдребезги разлетелись ворота. Враг ворвался наконец туда, куда столько дней был прегражден ему путь. Но и здесь не легко было его продвижение. Подстать своим мужьям, братьям, отцам, дрались оставшиеся козельские женщины. Как разъяренные тигрицы, бросались на врага, царапались, рвали зубами. Только смерть останавливала их.

Вот горбатая старуха с крючковатым носом безжалостно льет кипящую смолу на голову врагам — и вскоре ее тело бьется, как стяг, на поднятых копьях. А вот совсем ребенок тянет отцовский лук, и летит стрела, пронзая врага. Но и его пригвоздила меткая татарская стрела к горящей стене его же дома.

Горел город! Пылал буйным пожарищем, лишь бы не достаться врагу. Это последнее, что могли сделать его защитники.

Но вот затихли удары клинков. И всадник поскакал к ханскому шатру с вестью, которую тот ждал столько дней:

— Город пал!

Слаще этих слов хану еще не доводилось слышать.

— Велики ли наши потери?

— Они огромны, джихангир, — всадник повалился в ноги победителя.

До боли сжимает хан побелевшей рукой плеть, скрежещет зубами.

— Ахмат! — рычит хан. — Сейчас же скачи в город! Отрубите всем пленным головы! Пусть знает каждый, как противиться нашей воле!

Долго не было Ахмата. А когда вернулся, низко опущена была его голова.

— Пленных нет, — едва слышно сказал он.

— Как нет? — взъярился хан. — Вели найти ихнего князя!

Долго искали его, да разве найдешь? Земля красна от потоков крови, в кровавой реке, видать, утонул князь…

— Могу-Болгусун [1519] , — только и сказал Батый, отворачиваясь от подданных.

Снялись татарские полки, поспешили уйти с места страшного побоища. Проезжая мимо дымящегося пепелища — всего, что осталось от города, хан возликовал:

— Ни один урус не ушел отсюда живым! И некому будет оплакивать погибших!

Но нет! Встал, вырос крест! Он и сегодня стоит. Поклонитесь ему, люди! Под ним спят герои.

Тишина. Густой ночной мрак, цепляясь бархатными капелями за ветви столетних великанов, нехотя растворяется в напоенном предутренней прохладой воздухе. Небольшая, затерявшаяся в дебрях лесного моря поляна неслышно покрывается белоснежной пеленой тумана, ползущего на смену рассеивающейся темени к спящим вповалку людям. Огни догорающих костров освещают усталые, перепачканные золой и кровью лица молодых воинов. Рядом с ними спят дети. Кое-кто из них порой испуганно вскрикивает. Не спят только два воина. Один из них, прислонившись спиной к дереву, бережно держит на своих коленях голову другого и с нежностью гладит вьющиеся локоны. Они ведут тихий разговор.

— Мне думается, в Киев идти опасно. Боюсь, упоенные победой татары могут повернуть своих коней к столичному граду. Я не могу, не хочу рисковать ни тобой, ни детьми, которых нам доверили горожане, — говоривший наклонился и страстно поцеловал алые, зовущие губы.

— Ты что?! — откликнулся стыдливый, но радостный женский голос. — Еще увидят…

— Ну и пусть видят! Я всему миру хочу крикнуть: я люблю! Люблю тебя, мою жену, моего боевого товарища, друга!

Но тотчас его лицо посуровело.

— Что с тобой? — встревожилась она.

— Сердце грызет забота о козельских детях: что с ними будет? Мы должны поскорее найти им безопасное место. Мы дали клятву сберечь их. И в память дорогих козельчан, в память моего отца обязаны выполнить обещание. Помнишь слова воеводы: «Я хочу, чтобы…

— …над моей могилой стоял крест!» — закончил мягкий женский голос.

— И он будет стоять, — воин весь преобразился, глаза засверкали. — Нас не сломить!

— Будет, дорогой! — она нежно погладила его по щеке и тяжело вздохнула.

— Всеславна, родная, что с тобой?

— Я вспомнила отца, Аскольд. Жив ли он?

— Да-а, — невольно вырвалось у Аскольда, — что стало с градом, где отец? Думаю, татары не простили козельцам их дерзновенной смелости. Я видел кровавый пир победителей. Нет ничего ужаснее.

Его брови сурово сдвинулись, а взор устремился туда, где над кромкой леса появилась узкая светлая полоса. Там, на востоке, на высоком берегу стоял его прекрасный город. От нерадостных мыслей его отвлекли журавлиный клекот над головой да грозный рев недовольного чем-то хозяина леса. Жизнь диктовала одно: надо принимать решение.

— И все же Чернигов, — сказал Аскольд, тяжело вздохнув. Потом добавил: — Князь должен нам быть благодарным. Как-никак, мы спасли его.

Всеславна покачала головой:

— Не ты ли мне говорил, что Великий князь предал Козельск, не послав ему помощи? А теперь хочешь, чтобы мы пошли к этому человеку? Прости, Аскольд, но трусость, предательство — что страшнее этого может быть?

Как ему хотелось согласиться с ней! Однако суровая действительность диктовала другое: нельзя прямиком из огня да в полымя!