Чтение онлайн

Дорасеос, будто во сне, последовал за Артемидой.

– Скажи «слава Купале» и иди за мной, – молвила дева.

Он понял, что нужно повторять всё, что делает она. Сняв сандалии, неумело пробормотав «слафа Купал» и покланявшись дорожке из углей, Божедар двинулся за богиней, стараясь делать такие же быстрые и лёгкие шаги. Пребывая в каком-то необъяснимом состоянии, он зрел перед собой лишь чудный девичий стан и туго заплетённую светлую косу с красной лентой. Божедар даже не заметил, как они миновали огненную тропу и вновь оказались на прохладной траве. Жжение на правой ноге привело его в себя. Приглядевшись, увидел, что маленький уголёк застрял меж пальцев. Он вытащил его и перевёл взгляд на ту, которая заставила его свершить невозможное, но увидел только её ускользающий стан, который затерялся среди множества празднующих.

– Пошли, нам пора! – Евстафий снова повлёк товарища прочь от колдовского действа.

– Не говори никому, что я ходил по углям, как какой-то язычник, – просительно молвил Божедар-Дорасеос, останавливаясь у ручья, чтобы омыть ноги и надеть обувь. Его глаза сияли, а сердце продолжало колотиться, как после быстрого бега.

Прохладная вода приятно ласкала саднящие и кое-где немного обожжённые стопы, руки старательно отмывали с них чёрную копоть от углей, а сердце и мысли были там, вместе с голубоглазой колдуньей. Евстафий уже давно обул мягкие постолы, привычно переплёл и завязал у подколенных сгибов сыромятные ремешки. Подойдя, он сел на коряжину рядом с Дорасеосом. Меж разрывами низких облаков вдруг вынырнула полная луна, щедро посеребрив деревья, поляну и лесной ручей, в котором продолжал усердно мыть ноги его сотоварищ. Евстафий несколько раз взмахнул рукой перед Дорасеосом, но тот словно не замечал.

– Понимаешь, она такая, такая… – заговорил, глядя перед собой в нечто невидимое, Дорасеос.

– Ага, – безнадёжно кивнул собеседник, – как Артемида, я помню.

– Да, она красивая, сильная и гордая, как богиня! Она… – тихо и восторженно продолжил Дорасеос.

– Знаю, – вдруг совершенно серьёзно и даже с неожиданной для него теплотой в голосе негромко проговорил полнотелый, – я сам когда-то попал под такие колдовские чары, ведаю, сколь сильно чародейство русских жён, едва вырвался… – И тут же его голос совершенно изменился и стал по тону и звучанию похож на голос их начальника Панфилоса. – Никогда не забывай, брат Дорасеос, что мы не просто граждане великой и непобедимой Ромейской Империи, владетельницы Мира, но ещё и служители святой церкви! – Его торжественно-высокопарный тон оборвался так же неожиданно, как и возник. – Но что такое, несчастный брат Дорасеос, мы с тобой в сравнении с самим императором? Так, пыль на его подошвах! – жалобно-подобострастным тоном городского нищего, выпрашивающего подаяние, закончил Устойчивый.

– При чём здесь император? – растерянно-удивлённо вскинул брови Дорасеос.

– А при том, что даже императоры, не говоря о таких простых смертных, как ты и я, подпадают под колдовские чары женщин варваров, теряют от этих чар голову, бросают жён и делают своих любовниц императрицами… – Голос полнотелого трапезита, как и выражение его округлого лика в ярком лунном свете, был теперь снисходительно-назидательным, как у опытного учителя, внушающего истины своему ученику.

– Ты имеешь в виду покойного императора Михаила? – уточнил Дорасеос. – Это ведь у него в любовницах вроде была дочь какого-то варяжского охранника…

– Евдокия Ингерина, – оглянувшись по сторонам, шёпотом произнёс Евстафий, – нынешняя императрица, жена нашего императора Василия, и есть та дочь варяжского охранника. Говорят, Михаил сам выдал её замуж за Василия, якобы в знак особого расположения. А чем всё закончилось? – После недолгой паузы Евстафий вкрадчиво произнёс голосом искусителя из царства тьмы: – Император Михаил был убит заговорщиками и похоронен, как отверженный, завёрнутым в лошадиную шкуру. Так-то, брат Божедар. Мораль: не поддавайся чарам женщин россов, иначе всё плохо закончится…

Луна снова скрылась в пушистых, готовых вот-вот излиться дождём облаках. Прошло ещё немного времени, и зашуршали первые робкие капли купальской небесной влаги. Греки двинулись по едва различимой в темноте тропе.

Неприятный холодок от всего сказанного Евстафием ушёл в самую глубину сознания, но не пропал, а схоронился до времени. Дорасеос знал, что его сотоварищ может позволить себе любые высказывания, а потом легко выйти сухим из воды, пояснив, что этим он проверял собеседника на верность Империи.

Обожжённые подошвы саднили, и Дорасеос слегка прихрамывал.

– Всё-таки не говори, что я ходил по огню, – опять попросил он, – я сейчас и сам себе не верю…

– Митрополит Михаил с епископами точно не поймут твоего рвения, – ехидно хмыкнул Евстафий. – Думаю, тебе лучше исповедаться отцу Серафимию, он скорее отпустит твои грехи за щедрое пожертвование!

Дорасеос опять не понял, сказано это было в шутку или всерьёз.

Едва греки скрылись из вида, из-за большого куста орешника вышел юноша и поспешил к волхву.

– Чужинцы ушли, отче, Дубок проводит их незаметно и упредит, коль захотят воротиться.

– Добре, праздник продолжается, народ киевский Купале радуется, а мы с волхвами пока побеседуем. Пригляди со своими молодцами за порядком, и чтоб более никакие ромеи нам не мешали.

– Не сомневайся, отче! – молвил помощник и неслышно исчез за кустами.

Волхв Живодар, завершив купальский обряд, опустился на широкий пень и заговорил негромко, как бы размышляя сам с собой, окинув сидевших на колодах волхвов и старейшин из окрестных градов и весей.

– Дожили, братья, что на своей земле тайком праздники богам нашим проводим…

– Верно речёшь, Живодар! Тиун, которого Аскольд поставил, рёк, змеиная душа, будто умыслил наш князь всех киян окрестить, до единого. А после того и в рощах даже тайно собираться не сможем, запретят подчистую!

– Надобно против выступить, что ж такое, волхвы своё слово должны сказать! – воскликнул один из старейшин с Зелёного Яра.

– Отец Хорыга уж выступил, и где он ныне? Сила-то на стороне Аскольда, тут умом пораскинуть надобно, а не просто так с налёта по холмам и буеракам скакать да горшки бить! – сердито обронил бывший старейшина с Подола, которого сменил княжеский тиун. – Он же, лис хитрый, вон как себя услужливыми псами окружил, просто так не подберёшься, – продолжал обиженный подолянин. – Тиуны все – бывшие торговцы да перекупщики, и не купцы даже, а так… душа – кошель, а очи – пенязи. Верно речёшь, отче, раньше община выбирала достойных старейшин, а у нынешних княжьих ставленников ни стыда, ни совести, ни меры, ни ответственности.

– Мало того что без совета с общиной тиунов поставил, так и суды нынче не наши, а церковные, и судят там толстобрюхие греки в пользу церкви своей и того, кто звонких монет подкинет. И как теперь судиться, особенно с купцами да боярами? Выходит, прав тот, у кого мошна больше? Да ведь это нарушение извечных Поконов Прави, кои всегда хранили волхвы под Дубами Перуновыми.

– А может, к Новгородской Руси обратиться, там веру нашу чтут и дружина, слыхать, добрая, вон как хазарам-то на Дону жару всыпали!

– Так Аскольд того же Рюрика посланец!

– Посланец не посланец, а веру греческую принял, может, Рюрик о том и не ведает. Надобно донести князю Словенскому правду-то обо всём, что деется на земле нашей.

– Дак рекут люди, ранили князя в том сражении с хазарами и он при смерти ныне, а может, уже и помер.

– Есть у него воевода именем Ольг, – отозвался волхв Сувар со Сварожьего городища, – будто сам из рода волховского, значит, нас, волхвов, должен разуметь и за веру дедовскую стать. Надобно отправить посланца в Новгород, нам самим с Аскольдом и его византийцами не справиться.