Чтение онлайн

Подводя общий итог преобразованиям, сделанным Стефаном Баторием и в особенности Владиславом IV, необходимо отметить, что характерными чертами его армии стали повышение удельного веса и значения пехоты, значительный рост численности драгун, использовавшихся прежде всего именно как ездящая пехота – в условиях Восточной и Юго-Восточной Европы именно это их качество оказалось чрезвычайно востребовано, учреждение в пехоте «региментовой» организации и артиллерии, создание саперных подразделений350. Все эти нововведения отражали общую тенденцию, свойственную всем европейским армиям, на усиление огневой мощи. Вместе с тем поляки вовсе не собирались отказываться от привычной и весьма эффективной ударной тактики. Так что можно с уверенностью утверждать, что военные реформы Владислава IV стали естественным продолжением курса Стефана Батория. Однако, в отличие от трансильванского воеводы, ставшего волею шляхты и магнатов королем Речи Посполитой, Владиславу повезло меньше. Над ним, как и над его отцом Сигизмундом III, довлел, по словам польских историков, «страх перед absolutum dominium – абсолютной властью короля», который чем дальше, тем больше завладевал сознанием шляхты и в особенности магнатерии. «В течение всего столетия (XVII. – П.В.) продолжалось противостояние между защитниками шляхетских свобод и сторонниками королевской власти, – писали авторы «Истории Польши», – которые стремились к созданию модели централизованного государственного управления (а это было одним из следствий военной революции и одним из важнейших условий ее успешного завершения. – П.В.). Это противостояние привело к параличу государства и ослаблению нации. Однако подобных последствий никто не предвидел…»351. Но могло ли быть иначе в условиях, когда Москва потерпела жестокое поражение в Смоленской войне, когда Османская империя переживала глубокий кризис, когда Империя была втянута в Тридцатилетнюю войну, когда Швеция была вынуждена пойти на уступки Речи Посполитой в Прибалтике, а бунтовавшие казаки были усмирены? Ведь все складывалось так благополучно! В итоге, как отмечал польский историк Б. Барановский, несмотря на то, что Владиславовы преобразования представляли собой значительный шаг вперед в развитии военного дела Речи Посполитой, они не получили развития прежде всего из-за отсутствия поддержки со стороны шляхты и магнатерии352. А ведь в случае, если бы они были доведены до конца, в Речи Посполитой не только бы завершился в целом 2-й этап военной революции, но были бы созданы предпосылки для перехода на ее третий, завершающий этап. Более того, Польско-литовское государство получало реальный шанс возглавить процессы изменений в европейском военном деле, связанные с военной революцией.

В самом деле, почему Москва проиграла Смоленскую войну? Конечно, здесь необходимо упомянуть и нераспорядительность командования как на стратегическом, так и оперативном уровне, и политические просчеты, и многое другое, но значительную роль сыграло тактическое превосходство поляков над русскими. Под Смоленском встретились на первый взгляд две схожих по организации и структуре армии. Однако же, как отмечал Р. Фрост, и в этом с ним трудно не согласиться, «…хотя применение западноевропейской тактики и усилило оборонительный потенциал московской пехоты, тем не менее она не могла победить в войне. В Восточной Европе кавалерия все еще оставалась решающей силой. Пика и выстрел одни не могли произвести военной революции на Востоке…». И, развивая свою мысль далее, английский историк писал, что «…самая главная проблема, с которой столкнулся Шеин (командующий русской армией под Смоленском. – П.В.), заключалась в относительной слабости его конницы. Как только прибыли поляки, его (Шеина. – П.В.) войска, занимавшие полевые фортификации, попали в ловушку. Владислав, маневрируя пехотой под прикрытием своей кавалерии, лишил Шеина преимущества в людях и технике. Шеин оказался не в силах помочь своим войскам, изолированным в разбросанных вокруг Смоленска укрепленных лагерях…»353.

На наш взгляд, одна из главных, если не самая главная причина поражения русских под Смоленском заключалась в том, что польско-литовская армия в ходе этой кампании выглядела более сбалансированной, нежели московская (выделено нами. – П.В.). И если в пехоте борьба шла на равных354, то в коннице поляки, безусловно, превосходили русских. И снова нельзя не согласиться с мнением Р. Фроста. Характеризуя тактику армии Владислава, он отмечал, что «…успех на восточном ТВД был… зависим не от кавалерии, а от успешного сочетания действий пехоты и кавалерии… Кавалерия вела жизненно важную разведку и прикрывала медленно марширующие подразделения пехоты: надежно прикрытые кавалерией, польские пехотинцы не нуждались в пиках, принятых в европейских армиях, и могли сосредоточиться на ведении огня. Польская кавалерия вынуждала казаков и московитов сворачиваться в таборы и сдерживала их движение до тех пор, пока пехота и артиллерия не проделывали бреши в укрепленном лагере, куда потом могла ворваться кавалерия…»355. И если сотни русской поместной конницы примерно соответствовали казацким хоругвям конницы коронной, то ничего подобного польским гусарам у русских не было.

Возвращаясь обратно к причинам, что не позволили Речи Посполитой перешагнуть с 1-го на 2-й этап военной революции, отметим еще одно чрезвычайно важное, на этот раз связанное с финансами, обстоятельство. Выше уже неоднократно говорилось, что военная революция – дело весьма и весьма дорогостоящее, требующее значительных, если не огромных расходов, и, как следствие, сильной центральной власти, способной изыскать средства для покрытия этих расходов. А победы над русскими и шведами и в самом деле оказались весьма недешевы. Война со шведами в 1626–1629 гг. стоила коронной казне 10 426 363 злотых, а Смоленский поход Владислава IV – 6450 тыс. злотых356. В копеечку обошлись и приготовления Владислава к походу на Швецию по окончании Смоленской войны. Размеры расходов можно представить, к примеру, из ставок оплаты солдат. Так, в 1648 г. раз в квартал гусар и аркебузир должны были получать 164 злотых, рядовой легкоконной хоругви – 124 злотых, гайдук – 120 злотых, а драгун – 132 злотых. В итоге именно нехватка денег определяла численность армии, а не отсутствие необходимого количества людей357. Коронные владения не могли поддержать необходимый уровень военных расходов, а магнаты и шляхта отнюдь не горели желанием финансировать ненужные и бесполезные с их точки зрения предприятия амбициозного короля. К тому же войны, в особенности на северном и северо-восточном направлениях, создавали препятствия польской внешней торговле, и в особенности сельскохозяйственными товарами – т. е. тому, на чем строилось экономическое процветание и богатство и магнатов, и шляхты. «Девизом доблестных сарматов уже тогда был мир и благополучие…» – с горечью и иронией были вынуждены констатировать польские историки358. Польское рыцарство окончательно переродилось в шляхту, для которой доходы со своих имений были важнее, чем громкая военная слава.

Естественно, что в этих условиях проекты внутренних реформ, равно как и попытки активизировать внешнюю политику как средство подтолкнуть сейм к осуществлению реформ, вынашиваемых Владиславом и его сторонниками, не нашли поддержки. Альтмарский и Поляновский мирные договоры сыграли с Речью Посполитой злую шутку. Упокоившись на лаврах одержанных побед, магнатерия и шляхта предпочли не обращать внимания на то, что эти победы дались с большим трудом, чем ранее, и что противники стали намного опаснее, чем прежде. В итоге «…перед каждым сеймом поляки хлопотали о том, – писал отечественный историк Н.И. Костомаров, – чтобы их сейм не соглашался на увеличение войска, не хотели, чтобы им пришлось через то платить что-нибудь и, таким образом, умалять средства для своей роскошной жизни…»359.

В итоге начатая в начале 30-х гг. XVII в. реформа вооруженных сил, которая должна была привести к завершению военной революции в Речи Посполитой, не получила поддержки сейма и к концу десятилетия все вернулось на круги своя. Победоносная армия Владислава IV, разбившая русских и способная нанести поражение шведам, была распущена, а кварцяное войско снова сведено к минимуму. Сейм в 1637 г. установил, что коронное войско (литовская составляющая к этому времени относилась к коронной как 1 к 2) должно состоять из 1080 гусар, 920 казаков, 700 драгун и 300 пехотинцев-гайдуков на Украине, 600 драгун и 100 казаков несли гарнизонную службу в Кодаке – крепости, контролировавшей Запорожскую Сечь, еще 300 гайдуков стояли гарнизонами в Каменце-Подольском и Люблине и для присмотра за низовым козачеством выделялось еще 400 казаков и 400 драгун – итого 4800 коней и порций, т. е. реально в строю было около 4300 солдат и офицеров360. Если добавить к ним примерно 2 тыс. литовского кварцяного войска и около 1 тыс. королевской гвардии, то получаем, что в начале 40-х гг. XVII в. постоянная армия Речи Посполитой имела под знаменами (без учета реестровых козаков) около 7300 солдат.

Более того, сейму в 1643 г. показалось, что и этого количества будет слишком много, и кварцяное войско было подвергнуто очередному сокращению. Теперь коронная армия, размещенная на Украине, насчитывала 14 гусарских хоругвей (1051 конь), 22 казацких хоругви (1110 коней), 2 валашских хоругви (110 коней), 2 регимента и 9 рот драгун (1315 порций), 2 хоругви польской пехоты (450 порций) – всего 4036 коней и порций, около 3600 солдат и офицеров. 950 порций насчитывали так называемую «wojska ordynackie», т. е. части, несшие охрану магнатских майоратов (ординации замойская, пинская и острожская), около 2000 литовские кварцяные части и королевская гвардия порядка 1400 солдат. Если добавить к этим силам еще и 6 тыс. реестровых козаков, то на бумаге получались внушительные силы – около 14 тыс. чел.361.

На первый взгляд, посмотрев на эту цифру, можно согласиться с мнением Й. Виммера, который писал, что «…в сумме армия Речи Посполитой накануне начала полувековых непрерывных войн в сравнении с размерами государства была немногочисленна…»362. Действительно, на фоне вооруженных сил конца XVII – начала XVIII в., насчитывающих десятки и сотни тыс. солдат и офицеров, такая армия выглядит очень бледно. Однако не стоит забывать о тех конкретных условиях, в которых находилась регулярная армия Речи Посполитой в конце 40-х гг. XVII в. Для европейского государства, которое вело последнюю большую войну почти полтора десятилетия назад, содержание такой постоянной армии в мирное время было необычным. Войско, которое после окончания военных действий не распускают, в середине XVII в. было новшеством, и немногие государства могли позволить себе иметь его. Та же империя Габсбургов после завершения Тридцатилетней войны сохранила от роспуска 9 пехотных и 10 кавалерийских полков, что по численности ненамного превышало кварцяное и реестровое войско Речи Посполитой. Однако же никто не говорит о том, что имперская армия была слишком мала в сравнении с размерами Священной Римской империи! 14 тыс. контингента было вполне достаточно для несения полицейской службы и отражения небольших татарских набегов. Но мир, к сожалению, недолговечен, и нужно было быть готовым к большой войне, требующей быстрого наращивания военных мускулов. И вот здесь-то и возникала разница между, к примеру, Речью Посполитой и Римской империей, и Й. Виммер четко обозначил эту разницу: «Потенциальная возможность их (регулярных войск Речи Посполитой. – П.В.) увеличения была велика, но в рамках сложившейся к тому времени политической системы реализовать эту возможность было сложно – мобилизация значительных сил требовала времени и полного согласия правящего класса (выделено нами. – П.В.)…»363.

Мы не случайно выделили именно эти слова. Проблема мобилизации была актуальна для всех. Даже в тех европейских странах, которые к тому времени и обладали постоянной армией, ее численность была слишком мала для ведения широкомасштабных активных действий. Однако относительно быстро отмобилизовать значительные силы было проще тому государству, где уже сложилась сильная центральная власть, тем более абсолютистской монархии, не нуждавшейся в согласии сословно-представительных органов, подобных сейму, на вербовку наемников и формирование новых пехотных и кавалерийских полков. В Речи Посполитой воли одного короля было недостаточно – нужно было убедить сейм в необходимости увеличения военных расходов. А вот с этим-то как раз и возникли проблемы. Магнатерия и шляхта, как отмечал Н.И. Костомаров, «…более всего боялись, чтобы войско не сделалось орудием усиления королевской власти и стеснения шляхетских прав…»364. В итоге завершение второго этапа военной революции в Польско-литовском государстве оказалось заложником политических амбиций и противоречий внутри правящей верхушки. Она оказалась неспособной поддержать набранные темпы развития военного дела и сохранить захваченное на рубеже XVI–XVII вв. лидерство в этой сфере.

Польские и литовские магнаты, используя в своих интересах «золотые шляхетские вольности», добились завершения «2-го издания» крепостного права, что при политическом бесправии городского сословия, в свою очередь, обусловило упадок ремесла и торговли и при отсутствии у королевской власти иных источников финансовых поступлений, кроме как согласия шляхетского сейма, в котором главную роль играла аристократия, делало невозможным завершение военной революции365. Свою негативную роль сыграли и начавшиеся в конце XVI в. в Речи Посполитой антиреформационные процессы и наступление католичества на права религиозных диссидентов – протестантов и православных. Усиление эксплуатации «подлого» городского и сельского населения вкупе с растущими притеснениями некатоликов подрывало мощь и единство Речи Посполитой, лишало польско-литовские власти поддержки украинского казачества, представлявшего серьезную военную силу.

Одним словом, крайне близорукая, преследовавшая узкосословные, корпоративные интересы политика верхушки польско-литовского общества не могла не привести к печальным последствиям. «…Ограничивая власть монарха, дворянство одновременно старалось свести к минимуму расходы на государственные нужды, препятствуя расширению аппарата и увеличению армии, чтобы сохранять в своих руках доходы от собственных имений. В перспективе такая политика вела к ослаблению государства, его неспособности противостоять формирующимся по соседству абсолютистским монархиям…» – отмечал Б.Н. Флоря366.