Чтение онлайн

Причину такого поворота в отношении к огнестрельному оружию, и в особенности к ручному, надо искать в опыте столкновений с ливонцами и литовцами. Познакомившись поближе с эффективностью ручного огнестрельного оружия, Иван III и в особенности Василий III сделали все возможное, чтобы заполучить отряды вооруженных ручницами стрелков на свою службу, тем более что к этому моменту у них появились в распоряжении и достаточное количество ручниц и первых аркебуз, и мастера, которые могли их изготавливать615. Так в начале XVI в. родились отряды русских пищальников – предшественники стрельцов.

Впервые они упоминаются в разрядных книгах под 7017 г. (1508 г.), когда Василий III приказал направить к воеводе князю Семену Серебряному в Дорогобуж «з городов пищалников и посошных»616. Следующее упоминание пищальников относится к 1510 г., когда вместе с Василием III во Псков прибыло 1000 «пищальников казенных», а после того, как государь покинул город, в нем было оставлено 500 пищальников новгородских617. В 1512 г. Василий III, ожидая набега крымских татар, заблаговременно развернул полки вдоль Угры и приказал «…пищалников и посошных… разделити по полкам, сколко где пригоже быти, на берегу…»618. 1000 псковских пищальников, «срубленных» с псковских «сох», приняли участие в зимнем Смоленском походе 1514 г., причем в летописи упоминались, наряду с псковскими пищальниками, отряды стрелков и из других городов619.

Однако, судя по отрывочным свидетельствам как русских летописей, так и иностранных источников, Василий III (а возможно, и Иван III, если принять сведения Г. Перкамоты) не ограничился только лишь набором на время походов отрядов пищальников с тяглецов. При нем были сделаны первые попытки формирования более или менее постоянных отрядов конных и пеших стрелков полностью на государственном содержании620. Очевидно, что при их создании московские государи не обошлись без помощи иностранных наемников. Во всяком случае, именно так можно истолковать сообщение летописи о «казенных» пищальниках621. Заслуживает внимания свидетельство Павла Иовия о конных пищальниках Василия III. Очевидно, что в Москве быстро оценили всю важность организации взаимодействия на поле боя конницы и пищальников и практически одновременно с Западной Европой (возможно, не без итальянского влияния) пришли к идее создания ездящей пехоты – драгун.

Пищальники неоднократно упоминаются и в последующие годы. Так, они составляли часть гарнизона Гомеля в 1535 г.622, а в Казанском походе 1545 г. новгородцы по требованию Ивана IV должны были «…с ноугороцких же посадов, и с пригородов с посадов, и с рядов, и с погостов, наредить 2000 человек пищалников, половина их 1000 человек на конех, а другая половина 1000 человек пеших…», одетых в однорядки или сермяги, со своими пищалями, порохом, свинцом и провиантом623.

Иван Грозный сделал еще один чрезвычайно важный шаг на пути превращения России в подлинно «пороховую империю», создав в начале 50-х гг. XVI в. элитный корпус стрелецкой пехоты. Появление стрельцов было предопределено всем предыдущим ходом внедрения в русском войске огнестрельного оружия, и прежде всего ручного. Очевидно, что набираемые от случая к случаю отряды пищальников обладали недостаточной боеспособностью и эффективностью. Для того, чтобы они могли играть более значимую роль на полях сражений, им нужно было придать более постоянный вид. Примечательно, что, высоко оценивая неприхотливость, выносливость, способность переносить самые тяжелые лишения рядовых русских ратников, иностранные наблюдатели подчеркивали необходимость их регулярного обучения. Об этом, к примеру, писал Р. Ченслер, подчеркивая, что «…Много ли нашлось бы среди наших хвастливых воинов таких, которые могли бы пробыть с ними (с русскими. – П.В.) в поле хотя бы только месяц…». И, развивая свою мысль далее, он пришел к выводу о чрезвычайной опасности для Европы, если русские усвоят основы западноевропейского военного дела: «Что могло бы выйти из этих людей, если бы они упражнялись и были бы обучены строю и искусству цивилизованных войн? Если бы в землях русского государя нашлись люди, которые растолковали бы ему то, что сказано выше, я убежден, что двум самым лучшим и могущественным христианским государям было бы не под силу бороться с ним, принимая во внимание степень его власти, выносливость его народа, скромный образ жизни как людей, так и коней и малые расходы, которые причиняют ему войны… (выделено нами. Безусловно, расходы на войну для Ивана IV были значительны, но по меркам наемных армий Западной Европы они и в самом деле были невелики. – П.В.), ибо он не платит жалованья никому…»624. Возможно, что Иван IV и его советники были осведомлены об этом и не могли не принять это обстоятельство во внимание. Во всяком случае, М. Фоскарини, побывавший в Москве в 1557 г., писал, что «…в настоящее время император Иван Васильевич много читает из истории Римского и других государств, отчего он научился многому. Он также часто советуется с немецкими капитанами и польскими изгнанниками…». Ему вторил другой итальянец, Ф. Тьеполо, также указывавший на присутствие при дворе Ивана IV иностранных военных специалистов625. Вместе с тем, на наш взгляд, нельзя исключить и влияние на решение создать корпус выборной пехоты, вооруженной огнестрельным оружием, опыта создания янычарского корпуса в Турции. Во всяком случае, в Москве были неплохо осведомлены о турецком опыте строительства вооруженных сил и особенностях янычар как рода войск. В пользу такого предположения говорит упоминание о русских «еныченех», что служили Иван Грозному в 50-х гг. XVI в.626.

Согласно сохранившимся письменным источникам, стрелецкое войско было сформировано в 1550 г., когда из уже существовавших разрозненных и плохо организованных отрядов «казенных» и «посошных» пищальников было «выбрано»3000 человек, сведенных в 6 «статей» по 500 стрелков в каждой627. Отборный, элитный характер стрелецкого корпуса подчеркивался его привилегированным положением – государь определил им жалованье 4 руб. в год, выделил для поселения в пределах Москвы специальную слободу – Воробьеву и с самого начала потребовал от стрельцов и их начальных людей регулярно обучаться искусству обращения с фитильными пищалями628.

Боевое крещение «выборные» московские стрельцы получили во время Казанского похода 1552 г.629, и, очевидно, Иван IV остался доволен их действиями. Преимущества «выборных» стрельцов перед «срубленными» с посадов пищальниками были оценены, и с этого момента начинается быстрый рост корпуса стрелецкой пехоты. Так, если судить по разрядным записям и летописным свидетельствам о Полоцком походе 1563 г., то в нем приняло участие уже 4–5 тыс. стрельцов, в кампании 1572 г. – порядка 8–10 тыс., в 80-х гг. их насчитывалось до 12 тыс., а к началу Смуты численность стрелецкого войска, явочным порядком к тому времени разделившегося на московских и городовых, до примерно 18–20 тыс. чел. Так, Я. Маржерет, французский наемник, служивший в Москве в начале XVII в., писал, что «помимо десяти тысяч аркебузиров в Москве, они (т. е. стрельцы. – П.В.) есть в каждом городе, приближенном на сто верст к татарским границам, смотря по величине имеющихся там замков, по шестьдесят, восемьдесят, более или менее, и до ста пятидесяти, не считая пограничных городов, где их вполне достаточно…». Его сведения подтверждаются материалами писцовых книг 2-й половины 70-х – середины 80-х гг. XVI в., обработанных Н.Д. Чечулиным. Согласно его сведениям, в последней четверти XVI в. стрелецкие гарнизоны общей численностью более 2 тыс. чел. стояли в 16 городах на северо-западном порубежье, в Поволжье и на «Берегу», и, судя по всему, это список далеко не полный. П.П. Епифанов приводит следующие сведения о численности некоторых стрелецких гарнизонов в последней четверти XVI – начале XVII в.: Москва 7 тыс., 2,5 тыс. в Цареве-Борисове, Казань, Смоленск и Псков – по 1 тыс. пеших, Нижний Новгород и Астрахань – по 500, по 400 стрельцов в Свияжске и Велиже, 300 в Архангельске, по 100 – в Гдове, Изборске, Острове, Опочке, Красном и других городах630.

Русские воеводы быстро оценили высокую боеспособность и эффективность реорганизованной и хорошо обученной профессиональной пехоты. Стрельцы стали обязательным составным компонентом московских ратей конца XVI – начала XVII в. Ни одна серьезная кампания в годы Ливонской войны или отражение набегов крымских татар на Москву в 60–70-х гг. не обходились без их участия. И если в начале века имперский посол в России С. Герберштейн, человек весьма наблюдательный и любознательный, отмечал, что русское войско как конное не берет с собой пехоты, то теперь даже в татарских походах московская рать обязательно включала в себя стрельцов. При этом стрельцов, как и ранее пищальников, зачастую сажали на государевых или собранных с земщины коней, превращая их тем самым в аналог западноевропейских драгун, с тем чтобы поместная конница в нужный момент могла опереться на огневую поддержку пехоты632.

Примечательно, что в составе стрелецкого корпуса изначально отсутствовали пикинеры и вообще ратники, вооруженные древковым оружием. Даже знаменитые бердыши, ставшие своего рода «визитной карточкой» московских стрельцов, в массовом порядке стали поступать на их вооружение лишь столетие спустя, во время русско-польской войны 1654–1667 гг. Естественно, что, учитывая невысокую скорострельность фитильных пищалей, которыми вооружались стрельцы, они оказывались в весьма уязвимом положении при встрече лицом к лицу с неприятелем, стремящимся к рукопашной схватке. Так, 28 июля 1572 г. 500 русских стрельцов были смяты и вырублены ногайскими всадниками, стремительно атаковавшими русских пехотинцев, занявших позиции за речкой Рожаем. Ногаи, по словам летописца, «столь прутко прилезли, – которые стрельцы поставлены были за речкою, ни одному не дали выстрелить, всех побили». Подобный случай произошел с воеводой Ф.И. Шереметевым и его ратью в 1609 г. под Суздалем. «Прииде боярин Федор Иванович Шереметев в Володимер с понизовыми людьми и поидоша к Суждалю, – писал русский летописец, – а тово не ведаша, что к Суждалю крепкова места нет, где пешим людем укрепитися (выделено нами. – П.В.), все пришли поля. Лисовской же с литовскими людьми из Суждаля пойде противу их. И бысть бой велий, и московских людей и понизовых многих побиша; едва утекоша в Володимер…»633.

Московские воеводы прекрасно осознавали этот недостаток стрельцов и в конце концов выработали соответствующую тактику использования стрельцов на поле боя. В царском наказе воеводам, выданном перед началом кампании 1572 г. из Разрядного приказа, четко и недвусмысленно говорилось: «А будет царь (крымский хан Девлет-Гирей I. – П.В.) перелезет Жиздру, а пойдет к Угре, и бояром и воеводам стати со всеми людми на реке на Угре, чтоб на походе со царем на полех без крепостей однолично не сходитися. А на реке на Угре став, пеших людей с пищальми изставити по крепким местом. А где лучитца и сход со царем не у реки, и бояром и воеводам, выбрав место крепкое, да стати полки, чтоб поставити полки, и стрельцом поиззакопатися по крепким местом (выделено нами. – П.В.); а не на походе б со царем соитися; того беречи накрепко, чтоб им наперед в котором крепком месте стати, выбрав такое место, стати, а на походе полки со царем на поле без крепости однолично не сходитися»634.

Таким образом, царским наказом воеводам предписывалось выбирать такие позиции и вступать в бой с татарами только тогда, когда есть возможность поставить стрельцов за некими препятствиями. Однако далеко не всегда их можно было найти, поэтому очень кстати пришелся знаменитый гуляй-город – аналог западноевропейского вагенбурга и османского «Дестур-и-Руми». Вот как описывал это русское изобретение польский ротмистр Н. Мархоцкий: «Гуляй-городы представляют собой поставленные на возы дубовые щиты, крепкие и широкие, наподобие столов; в щитах для стрельцов проделаны дыры, как в ограде…»635. Первое упоминание о его использовании в ходе очередного похода русской рати на Казань относится к 1530 г.636. Использовался гуляй-город, судя по всему, преимущественно в сражениях с татарами – об этом свидетельствует, в частности, его размещение в Коломне637.

Можно также предположить, что, помимо гуляй-города, русскими стрельцами использовались также и большие станковые щиты по типу восточных чапаров или европейских павез – во всяком случае, они использовали их во время осады и штурма Казани в 1552 г.638. В крайнем случае, если не было ни щитов, ни гуляй-города или времени на их установку не было, стрельцы использовали любые подручные средства для того, чтобы укрепить свою позицию. Именно так они поступили в несчастливом для русских сражении с татарами при Судьбищах 3–4 июля 1555 г. Когда русская конница была опрокинута превосходящими силами татар, воеводы окольничий А.Д. Басманов-Плещеев и С.Г. Сидоров сумели собрать вокруг себя часть своих людей и отступили в дубраву, где находился русский обоз. Здесь Басманов «велел тут бити по набату и в сурну играти»639. На его призыв «съехалися многие дети боярские и боярские люди и стрелцы», которые заняли здесь оборону («осеклися»)640. Трижды хан при поддержке огня артиллерии и своих мушкетеров («со всеми людми и з пушками и з пищалми») приступал к русской засеке и трижды был отражен, не сумев преодолеть импровизированные оборонительные сооружения русских.