Чтение онлайн

Каждая Школа удерживала свою, подвергавшуюся бесконечному штурму вершину, словно последнее пристанище, молотя и кромсая простёршиеся вокруг осквернённые лиги. Молнии выбеливали склоны — ослепляющие нити, что пронзая и охватывая шранчьи тела, превращались в сияющие чётки. Вздымались увенчанные гребнями драконьи головы, видения извергавшие пламя, зажигающее тощих как свечи. Время от времени, это казалось нелепым — вид шатающихся от усталости стариков, слоняющихся по венчающему склоны гребню, и проклинающих свои ободранные голени и ладони. Время от времени, это казалось достойным легенд — лик горного кряжа, целиком объятого пламенем и светом. Низины, ущелья и склоны пылали, будто политые смолой. Шранки сами собой громоздились в погребальные костры, местами образовывавшие уступы — подрагивающие дюны, чересчур окровавленные, чтобы гореть. Сами твари были истощенными — многие мчались голыми, с раздувшимися в суставах конечностями, с выпирающими ребрами, с фаллосами, выгибающимися и упирающимися во ввалившиеся животы — но посему они ещё и обезумели от ярости и голода, и казались одаренными истинно птичьим проворством, словно их тела потребляли содержимое их же костей. Многим адептам довелось испытать ни с чем не сравнимый ужас, когда целые банды прорывались сквозь все низвергнутые на них гибельные бедствия, обрушиваясь на Обереги, и взламывая их словно стая помешавшихся обезьян. Но мертвенно-бледные твари всегда отступали, разбегаясь в любых направлениях, суливших им безопасность. И Орда, обладавшая лишь примитивным разумом, свойственным оравам и стадам, толпилась у оснований Уроккаса, всё более и более уплотняясь, привлеченная надеждой на поругание и резню, но перепуганная таинственными проявлениями разрушительной мощи, обрушивающимися сверху. Адепты, обороняя проходы и тропы, угнездились на каждой из вершин, устроив там импровизированные лагеря, где колдуны могли заняться своими ранами и восстановить силы. Обычные речи никто не слышал, даже если слова выкрикивали прямо в ухо. Какофония колдовских завываний беспрестанно сливалась в единый, причудливый гул, но, за исключением этого, ничто человеческое невозможно было услышать.

Горы, одна за другой, были вырваны из лап Орды. Багряные адепты защищали напоминавшую бычью голову вершину Йаврега, с ужасом наблюдая за тем, как омерзительные скопища отрезали их единственный путь к отступлению. Колдуны Мисунай заняли величайшие из высот Мантигола, а их часть отправилась на помощь своим собратьям из прочих анагогических школ. Имперский Сайк удерживал островки искрошенных и разрозненных скал, именовавшиеся Олорегом; им даже в большей степени, чем прочим Школам пришлось отбивать беспрестанные и яростные атаки. Тем временем, Завет очистил пологие уступы и вершины Ингола сверкающими бритвами Абстракций и набросил на склоны горы шаль, сотканную из искрящегося гностического света чародейскими тройками. Наконец, когда и день и силы его людей истощились, экзальт-магос остановил наступление и предпринял меры для удержания достигнутого.

Повсюду, где мир пятнала клубящаяся в воздухе грязь, она возносилась вверх поднятая переступающими ногами и царапающими когтями ярящихся миллионов. Но кое-где её не было. Саккарис всматривался в огромный разрыв в Пелене, прореху, простирающуюся столь же глубоко, сколь высоким было раскинувшееся над ними небо. Брешь, в которой виднелось море, скалы и каменистая земля. Ясность, прозрачность этой прорехи казалась неестественной, столь чист был в ней воздух в сравнении с теснящейся вокруг гнилостной Пеленой. Длинное, подобное изгибу клинка, русло реки Сурса едва виднелось. Даглиаш, воздвигнутая поверх Антарега, казалась разобранным до остова кораблём, плывущим по гребню приливного шранчьего моря.

Простиравшиеся меж Антарегом и захваченными колдунами вершинами пространства шипели от сгустившейся ярости — растворяющаяся в покрове Пелены безумная мозаика, в каждом из неисчислимых кусочков которой визжала тысяча перекошенных лиц, свистела тысяча клинков, скалилась тысяча ощеренных пастей.

Избавляясь от страха, вызванного открывшимся зрелищем, и сжигавшего его собственное сердце, Саккарис поднялся на высочайшую из вершин Ингола, чтобы сплотить прочие Школы. «Я надеюсь вы голодны» — послал он весть своим собратьям — великим магистрам.

Так много Мяса.

Затем он послал сообщение своему Святому Аспект-Императору…

О том, что, как пожелал их Владыка и Бог, Школы захватили горы, возвышающиеся над Даглиаш и, не считая Антарега, весь Уроккас теперь за Великой Ордалией.

Обнадёженные, они остались ожидать следующего рассвета, что вне всяких сомнений обернется для них тяжким и кошмарным трудом, таким же как тот, что увенчал ныне каждую из четырёх вершин мельтешением омерзительных толп, бросающихся под потоки и струи убийственного света. После заката люди Ордалии, все как один, преклонили колени на опустошенной земле и, глядя на озаренные вспышками пламени вершины, молили Бога укрепить стойкость своих чародействующих братьев, дабы завтрашний день не принес им всем погибель.

В ту ночь они спали в доспехах.

Пусть даже он и лжив, но ведь всё это…это реально…

Пройас и Кайютас ехали бок о бок, раскачиваясь в седлах, окруженные каждый своей свитой. Отряды и колонны пехотинцев быстрым походным шагом двигались окрест. До самой фиолетовой дымки, окутавшей южный горизонт, простиралось море — бесконечная вереница тёмных волн, на гребне каждой из которых виднелись сияющие нитяные отблески утра. С севера — по правую руку от них — проступали сквозь вуаль Пелены идущие чередой на запад вершины Уроккаса, казавшиеся чем-то лишь немногом большим, нежели тенями гробниц. Жутковатые огни увенчивали их — мерцающие вспышки далёкого колдовства. Могучий поток, состоящий из людей, знамен и оружия затопил всю полоску суши меж горами и морем — топчущая землю боевыми сапогами слава Трех Морей, спешащая со всей живостью уродившихся Мясом прямиком в челюсти Мяса большего.

Это должно быть реальным!

— Что тебя тревожит, дядя?

Пройас оделил удивительного сына своего Господина и Пророка долгим, тяжелым взглядом, а затем, не сказав ни слова, отвернулся.

Доверие, понимал он теперь, было лишь разновидностью блаженной слепоты. Сколько раз он ранее вот так вот ехал верхом? Сколько раз вёл наивные души к очередной хитро измысленной погибели? В те времена он неизменно и истово верил в величайшую искусность, величайшую славу и, самое главное, в величайшую праведность своего дела. Он попросту знал — знал так верно, как ничто иное — и исполнял повеления твердой рукой.

Ныне же, даже сжав свои руки в кулаки, он едва мог унять их дрожь.

— Я не вижу так глубоко, как отец, — не унимался юноша, — но вижу достаточно, дядя.

Вспышка гнева внезапно обуяла Пройаса.

— Сам тот факт, что ты сопровождаешь меня уже говорит достаточно, — резко произнес он в ответ.

Кайютас не столько смотрел на него, сколько внимательно изучал его взглядом.

— Ты считаешь, что отец утратил веру в тебя?

Экзальт-генерал отвел взгляд.

И почувствовал на себе ясный, насмешливый взор Кайютаса.

— Ты боишься, что сам потерял веру в отца…

Пройас знал Кайютаса с младенчества. Он провел с мальчишкой больше времени, чем с собственной женой, не говоря уж о детях. Имперский принц даже обучался военному делу под его командованием, изучая даже то, что, как считал Пройас, не стоило бы знать в столь нежном возрасте. Было невозможно, во всяком случае для такого человека как он, лишить душу ребенка присущей ей невинности и чистоты и при этом не полюбить его.

— Твой отец… — начал Пройас, лишь для того, чтобы ужаснуться тому, как сильно дрожит его голос.

Это так реально! Реально!

Должно быть реальным.

Орда издавала вопли, приносимые ветром, рёв вопящих в унисон несчетных глоток, заглушаемый более близкими криками. Он окинул взглядом свиту, убедившись, что ему не стоит опасаться чужих ушей. Впрочем, в противном случае Кайютас и сам не стал бы начинать подобный разговор.

— Мы без конца размышляли о нём, когда были детьми, — продолжал Кайютас, словно бы никуда не торопясь, — Я. Доди. Телли. Даже Серва, когда достаточно подросла. Как мы спорили! Да и как могло быть иначе, если он значил так много, в то время как видели мы его так мало?

Отвечая исступленному взгляду Пройаса, взор его слегка затрепетал.

— Отец то… — сказал он, виляя головой на манер напевающего мальчишки, — Отец сё… Отец-отец-отец…

Пройас почувствовал как усмешка вдруг раскалывает его одеревеневшее лицо. В Кайютасе всегда была некая легкость, разновидность ничем не пробиваемой самоуверенности. Ничто и никогда, казалось, не тревожило его. И именно это, с одной стороны позволяя не прилагать ни малейших усилий, чтобы полюбить его, с противоположной — во всяком случае иногда — создавало иллюзию, что он исчезнет, словно лик, отчеканенный на монете, стоит только взглянуть на него с другого бока.