Чтение онлайн

Сказать,что это принесло какую-то мгновенную радость, — не могу, — этого не было. Была какая-то горечь. Ведь многим было понятно, что в этом постановлении Думы есть какая-то интрига, какой-то не совсем моральный компромисс — за счет правды, за счет меня и Руцкого, — ведь ясно, что если бы нас не бросили в тюрьму, многие из этих людей никогда не стали бы депутатами. Разве стал бы спикером Рыбкин, а Шумейко — Председателем Межпарламентской ассамблеи? Все эти “лидеры” — на час. Почему отказались от решения создать комиссию по расследованию обстоятельств сентябрьско-октябрьской Трагедии? Эта комиссия должна была во что бы то ни стало работать. Более того, необходимо было создать международный трибунал.

Все эти мысли кружились в голове. А пока... Пока же я попросил вызвать начальника тюрьмы или его заместителя. Вскоре явился заместитель начальника “Лефортово”. Задал ему вопросы относительно исполнения требования законодателей “освободить немедленно”. Мой собеседник сказал, что необходимо соответствующее решение прокуратуры.

— Зачем? — спросил я. — Постановление Думы надо исполнять немедленно, — так и записано. Ведь не написано, что это — исключительная прерогатива Прокуратуры. Администрация тюрьмы может это сделать в полном соответствии с Актом Госдумы самостоятельно. Освобождают же из зала Суда в случае оправдательного приговора — и не ждут, кстати, его “надлежащего оформления”. Зачитывают — и освобождают.

Собеседник согласился с логичностью моих доводов. Сказал, что, насколько он знает, Прокуратура не будет чинить препятствия, поскольку она, более чем кто- либо другой, заинтересована в “прекращении” этого “дела”.

А дальше — фарс. Пока я ждал освобождения, с оскорбительным выпадом против Думы выступил... Казанник. И... началось. Испугались...

Пришел адвокат. Иду опять с конвоиром к адвокату. Конвоир не скрывает ликования, но непрерывно задает вопрос: “Что за амнистия? Кого амнистируют? Надо было — прекратить дело за отсутствием состава преступления в отношении Хасбулатова, Руцкого и... возбудить — в отношении Ельцина, Черномырдина, Шумейко...” И опять: “Руслан Имранович! Помните, я задавал Вам вопрос еще на второй-третий день Вашего заключения здесь — неужели Вы простите всем этим нелюдям, неужели?” — Что ответить ему, этому честному человеку, имеющему понятия справедливости, чести, сострадания? Ранее я уже писал, что не встретил среди надзирателей ни одного человека с какими-то садистскими склонностями, ожесточившегося, равнодушного к беде. Все — обычные люди, живо интересующиеся тем, что происходит. И откровенно, не скрывая — осуждающие произвол, совершенный путчистами-ельцинистами в сентябре-октябре 1993 года.

...Фомичев страшно нервничал. Сообщил, что с момента объявления решения Думы, жена моя, так же как и другие родственники, друзья, товарищи “дежурят” у “Лефортово”. Но пока не завершено “оформление” постановления Думы. (Помнится, я подписывал многие постановления Верховного Совета уже через час-другой. Еще в период ведения заседаний мне приносили тщательно выверенный текст документа из протокольного сектора. И я тут же подписывал). Как оказалось, только часов в 11-12 ночи оформили Постановление Думы.

Утро следующего дня, — а Постановление Думы, говорят, где-то в “пути” в Прокуратуру. "Должно быть подписано," — сказал Фомичев. Он, собственно, пришел меня успокоить. Ушел. И вдруг... выступление Казанника. Оскорбительное и по отношению к Думе, и по отношению ко мне, Руцкому, другим нашим “лефортовцам”. Он буквально оскорблял нас, называя “преступниками”, оскорбил Думу, заявив о “непродуманности решения”, “провоцирующем беспорядки”.

Конечно, это сильно обеспокоило меня. Опять пришел Фомичев. Увидел его в сильном волнении. Он сообщил, что начинается какая-то “мышиная возня” вокруг амнистии. Дворцовое окружение, которое вначале практически хотело амнистии, теперь вдруг (непонятно, насколько искренни эти демарши), оказывает давление на Ельцина, требуя “приостановить” амнистию. Я, хотя и сам нервничал, успокоил его, сказав, что теперь, в любом случае, обвинение “взорвано”, “дела уже нет”, что прокуратура окажется не в состоянии продолжить “дело”, и мы вскоре все равно выйдем на свободу.

Адвокат предупредил, чтобы я не подписывал какие-либо бумаги. — Нечто вроде признания вины, без которого не выпустят на свободу. Я рассмеялся. — Чего захотели!

Наконец, прибыли Лысейко с помощником, адвокаты — Фомичев и Садков. Привезли документы, мне надо было написать, что я согласен с амнистией, объявленной Думой. Конечно же, согласен, почему бы нет? Никаких условий типа признания “вины” не потребовали. Подписал. Уехали. Сообщили, что вскоре приедут с Постановлением Генеральной прокуратуры об освобождении из “Лефортово”. Я уже перестал волноваться. Повышенную нервозность показывали служащие “Лефортово”. Они, по-моему, очень беспокоились, что меня могут задержать, не выпустить. Я попросил бритву. Затем стал складывать свой тюремный “скарб” — одежду, обувь, газетные вырезки, которые я отобрал для работы, некоторые свои книги, домашнюю посуду, которую разрешили мне держать здесь. Мне с возбуждением и откровенной радостью помогал Франко. Мы находились с ним в одной камере уже почти 3 месяца, привыкли друг к другу (разговаривая с ним, я немного улучшил свой английский язык).

Стал бриться. В это время широко открывается дверь моей камеры, стоят контролеры, человек 5-6, нервничают. “Руслан Имранович, — надо бы поскорее”. — “Сейчас, подождите немного, я побреюсь”. — “Может быть, дома побрились бы, обстановка неспокойная”... В общем люди искренне переживали, они знали о “дерганиях” Кремля, хотели, чтобы за мной скорее захлопнулась дверь, освобождающая из заточения. Вышел. Последний раз окинул взглядом камеру, где мне пришлось прожить долгие, мучительные месяцы, — кажется, впервые с 21 сентября 1993 года повлажнели глаза. Пошли опять, но уже в последний раз (дай Бог!) знакомыми коридорами, пролетами. Ребята оживленно-возбужденно разговаривали со мною, что-то спрашивали, желали успехов, здоровья. Каждый нес какую-то вещь, мне принадлежащую. Вышли по извилистым коридорам, мимо бани, мимо кабинетов, в которых мне приходилось давать показания, к дверям во внутренний двор тюрьмы. У дверей я тепло распрощался со своими “тюремщиками”, поблагодарил их за человеческое участие, уважительное ко мне отношение. Да и за множество мелких услуг, которые в условиях содержания в маленькой камере, превращаются отнюдь не в мелочи. Ранее я тепло попрощался и с начальником тюрьмы Ю.Д.Растворовым — интеллигентным и честным человеком.

Открылась дверь в прихожую — знакомые лица — Сима, жена Раиса. Ко мне бросаются старушки. Одна говорит: “Дай бог, сынок, чтобы ты больше не попал в руки басурмана Ельцина!” Здесь же родственники Ачалова, Баранникова, мои родственники и товарищи: Юрий Гранкин, Сергей Личагин, Салман Хасимиков, Абдулла Бугаев, Евгений Финоченко... Журналистов было мало — их умело оставили у главного входа.

Мы садимся в машину, рядом Сима, и выезжаем из двора тюрьмы “Лефортово”, где я провел почти 5 месяцев. Униженный, оскорбленный, оклеветанный ельцинистами. Но не народом. Это я твердо знал и знаю сегодня.

Я обратился к журналистам, поблагодарил российские народы, которые требовали моего освобождения, и тех мужественных людей, которые не побоялись поднять свой голос за освобождение невинных.

Воздух свободы... Пишут, что он сладок и приятен... Я ничего не ощущал, кроме того, что свободен...

...Никакой жалости, сочувствия, сострадания к тем, кто невинно был брошен ельцинистами в тюрьму и обвинен в тех преступлениях, которые совершали сами — Ельцин и его холуи, — разумеется, не было в тех зарубежных изданиях, которые изначально толкали Ельцина на путь заговора и путча. “Нью-Йорк Таймс” цитировала Генерального Прокурора Казанника: “Эта политическая амнистия всегда будет оставаться черной страницей в истории России”, Собчака: “Это не может быть даже актом амнистии... Решение Думы было незаконным. Амнистия может быть предоставлена только тем, кто признал свою вину, и по кому вердикт уже прошел...”, Яковлева (представитель Ельцина в Парламенте): “Я уже много раз говорил, что эта амнистия принесет много ущерба нашей стране” [158] . Вот они, и им подобные перевертыши, начисто лишенные совести, — одна из главных причин перерождения ельцинского политического режима в репрессивный режим.

Кремлевская команда, работающая в стиле Геббельса, извращала не только события в Москве в выгодном для себя свете, но и умалчивала о подлинной реакции людей в городах и селах России, в других странах.

Неверно утверждать, что Россия просто "проглотила" этот переворот, хотя иногда мне самому так казалось. На деле в России повсеместно осуждался переворот, совершенный Ельциным. Россия не отмолчалась. В Москве, Московской области, Петербурге, Ленинградской области, Калининграде, Ростове, Рязани, Самаре, Саратове, Ярославле, Владимире, Омске, Новосибирске, Кемерове, Хабаровске, Владивостоке, Туле, Новгороде, Пскове, Петрозаводске, Челябинске, Ульяновске, Уфе, Йошкар-Оле, Махачкале, Хасав-Юрте, Грозном, множестве других городов — везде простые люди выходили на улицы и задавали властям один простой вопрос: “Почему посадили Хасбулатова?”, “Почему расстреляли Парламент?” И никто им не мог дать ответ. Боялись даже пускаться в объяснения.

В Дагестанской и Чеченской республиках движение народа за освобождение Хасбулатова и Руцкого приобрело такой характер, что оно оказалось близко к свержению тамошних правителей. В частности, и в Грозном, и в Махачкале демонстрации в поддержку Хасбулатова собирали до 100 тысяч человек — невиданные масштабы даже в этих крайне политизированных регионах. И как ни противился режим Дудаева, он вынужден был “восстановить” в гражданстве Хасбулатова, которого лишил такового в отместку за непризнание Российским Парламентом избрания Дудаева президентом в ноябре 1991 года (в результате массовой подтасовки бюллетеней при поддержке федеральных пропагандистских служб, включая Полторанина и Бурбулиса).