Чтение онлайн

Власть на короткое время переходит к Бельскому и митрополиту Иоасафу, сторонникам сильной централизованной власти, благодаря которым из-под стражи освобождается семья умершего в заключении удельного князя Андрея Ивановича Старицкого — его жена Евфросинья и сын Владимир. Молодому князю возвращают отцовский удел и недвижимое имущество в Москве. Ему дозволяется видеться с великим князем и иметь свой двор, бояр и детей боярских, только двор этот состоял уже не из числа приближенных его умершего отца, а из ставленников Москвы.

В отличие от современников, Бельский по каким-то причинам не применял репрессивных мер по отношению к своим недоброжелателям, что было расценено ими как слабость и, надо полагать, ускорило конец его правлению. К январю 1542 года сторонники Шуйских составили новый заговор, в результате Иван Бельский был отстранен от власти, вновь арестован и сослан на Белоозеро, где его четыре месяца спустя и убили слуги Шуйских. Не менее решительно действовали заговорщики и в отношении митрополита: они устроили на него настоящую облавную охоту, гоняясь за Иоасафом из митрополичьих палат в покои великого князя, — захватить его удалось только на подворье Троицкого монастыря. Жизнь митрополита висела на волоске, ибо единомышленники Шуйского уже готовы были убить его. Лишь вмешательство игумена Алексея предотвратило самосуд. Иоасаф был низложен, сослан в Кирилло-Белозерский монастырь, а на его место, в угоду многочисленным новгородским участникам заговора, возвели новгородского архиепископа Макария, ставшего впоследствии одним из величайших церковных деятелей Руси.

Следует отметить, что во время этого переворота Шуйские проявили не только враждебность к своим противникам, но и полное небрежение к подрастающему Ивану Васильевичу, покои которого они бесцеремонно обыскивали в поисках приверженцев прежнего фаворита. Это сильно напугало великого князя и зародило в его душе жажду мести. Но он был слишком молод для принятия самостоятельных решений, поэтому Шуйские и их сторонники еще целых два года упивались своей властью, ущемляя Ивана IV в повседневной жизни, унижая его человеческое достоинство и оскорбляя как государя. Единственно, в чем Шуйские потворствовали ему, так это в развитии его отрицательных наклонностей и жестокости по отношению сначала к животным, а потом и к людям. Что же касается придворного этикета, то на всех официальных церемониях и приемах они вынуждены были раболепствовать перед великим князем, выказывая полную готовность превратиться в пыль у его ног. Все это развивало в Иване IV, с одной стороны, презрение к рабам-ласкателям, а с другой — ненависть к строптивым вельможам, беззаконно похитившим его права.

Последней каплей, переполнившей чашу терпения государя, стала безобразная сцена, произошедшая в сентябре 1543 года на Государственном совете: Шуйские и их единомышленники набросились с кулаками на Федора Воронцова, которого Иван Васильевич в последнее время приблизил к себе, и чуть не убили его. Только заступничество митрополита Макария и великого князя спасло тому жизнь, правда, не спасло от ареста и ссылки в Кострому. Неведомо, каким поводом воспользовался тринадцатилетний Иван IV, но через три месяца после этого случая он приказал схватить «первосоветника боярского» Андрея Шуйского и отдать его псарям, которые по дороге в тюрьму и убили его, затравив собаками. С тех пор, говорит летописец, начали бояре от государя страх иметь и послушание.

Есть предположение, что эта перемена в отношении малолетнего великого князя к своему окружению была в какой-то степени спровоцирована Глинскими, которые тут же заполнили собой образовавшийся вокруг престола вакуум власти. Те самые Глинские, что при Шуйских даже не смели заикаться о своих правах, в кои-то веки получили возможность не то чтобы поуправлять государством, но, по крайней мере, небезвыгодно попользоваться своим родством с великим князем. Хотя нужно сказать, правление Глинских положительно повлияло на внешние проявления авторитета верховной власти. Ивана прекратили унижать и оскорблять, его окружили вниманием и даже подобострастием. Однако, попустительствуя дурным наклонностям князя-отрока, Глинские не забывали и о собственных интересах. Они повсюду расставляли наместников из числа своих приверженцев, переселившихся из Литвы, Южной Руси и Северской земли. Те, в свою очередь, чувствуя высокое покровительство, где только могли, обогащались за счет народа, позволяя себе при этом разного рода бесчинства и своеволия. При них с новой силой распространились мздоимство, насилие и грабежи. Случавшиеся время от времени опалы бояр либо носили отпечаток мести за прежние обиды, нанесенные великому князю в детстве, либо являлись результатом интриг новых временщиков. В немилости оказались бояре Иван Кубенский, Петр Шуйский, Александр Горбатый, Дмитрий Палецкий, Федор Воронцов. Уже тогда стали проявляться несдержанный характер молодого государя, его самодурство и деспотизм. Считая себя полновластным хозяином земли Русской, а всех населяющих ее людей — своими рабами, он, не особо задумываясь, выносил смертные приговоры одним и жестокие наказания другим. По его приказу, в частности, были задушены князь Трубецкой и сын Ивана Овчины-Оболенского Федор, участник молодецких забав государя. По его приговору были казнены князь Кубенский и два брата Воронцовы, ложно обвиненные в подстрекательстве новгородских стрельцов к неповиновению. А всего по распоряжению тринадцатилетнего мальчишки было казнено восемь человек. Много это или мало? Если для Европы с ее Людовиком XI, «художником пыток», с Владом Дракулой, боровшимся с бедностью и болезнями посредством массового сожжения больных и бедных, с Чезаре Борджа, средневековым исчадием ада, восемь человек были сущими пустяками, то в Московской Руси, где за все время правления Ивана III и Василия III насчитывалось меньшее количество смертных приговоров, такое количество казненных вельмож шокировало общественное мнение. Мы уже не говорим о таких «шалостях» государя, как паление бород псковским жалобщикам и поливание их горячим вином, что попало в летописи как пример изощренного злодейства.

Но зло есть зло, а жестокость есть жестокость. В отличие от зла, жестокость с большим успехом может рассчитывать на объяснение и понимание. В критической ситуации именно жестокость может оказаться единственно правильным средством исправления положения. Хотя нельзя сказать, что все эти убийства и опалы носили крайний характер и ситуацию невозможно было исправить другими способами. Многомудрый митрополит Макарий, понимая это, по мере возможности смягчал их последствия. Тем не менее мы должны признать, что жестокость принесла свои плоды: бояре поняли, что их самовластию приходит конец.

Все течет, все изменяется. На внутриполитической арене появляются новые «игроки» и реанимируются старые. Вновь звучит голос Максима Грека, находящегося в заключении. Его усилия, направленные на объединение всех православных церквей, его критика церковных и светских вельмож, подвергающих бедных людей жестокой эксплуатации, его призывы к установлению справедливости на земле находят живой отклик как у церковнослужителей, так и у мирян. Вновь возникает вопрос о соотношении церкви и государства, священства и царства. Если Максим Грек, священник Ермолай, монах Артемий отдавали приоритет священству, то бывший подданный польского короля Иван Пересветов был горячим идеологом самодержавия и сильного центрального правительства. Дворянин же Матвей Башкин, будучи одним из первых оппозиционных правительству публицистов, не только критиковал крепостнические порядки, но и ставил под сомнение ранее неприкосновенные догматы Священного Писания.

Обновлялось общество, а вместе с ним и ближайшее окружение великого князя. Не последнюю роль в этом играл митрополит. Первосвятителем Макарий стал, как мы помним, в 1542 году по настоянию новгородских участников очередного заговора Шуйских, однако, вопреки их ожиданиям, он не превратился в их клеврета и союзника по ослаблению уже сложившегося централизованного государства. В отроческие годы великого князя и в первые годы своего первосвятительства Макарий открыто не вмешивался в политику, если не считать ходатайств за осужденных. Он, если можно так сказать, готовил почву, пытался создать среду и условия для будущего справедливого правления подрастающего Ивана Васильевича. Благодаря митрополиту, будущий царь приобщился к изучению истории, Священного Писания и церковно-служебных книг. В числе наперсников «державного сумасброда» по настоянию Макария появились люди незнатные, но искренне желающие благополучия своему отечеству и своему народу. Их роль поначалу была незаметной, положение — опасным, но в конечном итоге тактика, избранная митрополитом, оправдала себя. К своему совершеннолетию великий князь был уже вполне готов к тому, чтобы принять на себя царский титул, что, с одной стороны, окончательно выделит его из массы княжеских родов, поднимет над ними, а с другой — поможет осознать ответственность как христианского правителя Третьего Рима.

В декабре 1546 года шестнадцатилетний Иван призвал к себе митрополита с боярами и объявил, что имеет намерение жениться, но не на иностранной принцессе. Он попросил провести в своем государстве смотр-конкурс невест не только среди девиц княжеских и боярских родов, но и среди дочерей детей боярских. Однако прежде чем сочетаться браком, князь хотел принять на себя царское достоинство и венчаться на царство. Желание это, по мнению Н. И. Костомарова, было мотивировано двумя причинами: во-первых, Иван IV, как внук Софьи Палеолог, мог считать себя наследником византийских императоров (цезарей); а во-вторых, на территории Руси он был своеобразным преемником власти ханов (царей) Золотой Орды. Для пущей убедительности предполагаемого действа была использована сказка-легенда, сочиненная в Литве, о происхождении Рюрика от потомков брата римского императора Августа по имени Прус, когда-то переселившегося в Прибалтику.

Обряд венчания на царство состоялся 16 января 1547 года. В торжественной обстановке при стечении большого количества людей митрополит Макарий в Успенском соборе Кремля возложил на молодого царя шапку, бармы и цепь Владимира Мономаха. Этому предшествовал церковный молебен со специально написанной молитвой, в которой первосвятитель просил Бога укрепить Ивана «на троне справедливости… дать ему победу над варварами… сделать его мудрым хранителем церкви… дать справедливость народу, заботиться о бедных».

А к тому времени была готова и невеста. Выбор «конкурсной комиссии» и самого царя пал на девушку одного из самых знатных и древних московских боярских родов, основатель которого, Андрей Иванович Кобыла, когда-то пришел из Пруссии. Дочь умершего окольничего Романа Юрьевича Захарьина-Кошкина — Анастасия стала первой русской царицей. Кого-то это обнадежило, а кого-то и расстроило. «Государь обидел нас своим браком, — заявляли представители княжеских семей, — взял боярскую дочь, свою рабыню, как невесту. И мы должны служить ей, как будто бы она — наша сестра». И не эта ли недоброжелательность через тринадцать лет станет причиной преждевременной смерти Анастасии?