Великая тайна Великой Отечественной. Ключи к разгадке
Шрифт:
Абсолютно достоверен факт присутствия Сталина в Москве 8 июля 1941 г., так как в этот день им был впервые после начала войны принят иностранец – посол Великобритании Криппс. [41] Криппс вернулся в Москву 27 июня и восемь раз был принят Молотовым, но только после двух его встреч со Сталиным (8 и 10 июля) 12 июля было подписано важнейшее советско-британское Соглашение о совместных действиях в войне против Германии. Учитывая его особую важность для СССР, задержка с подписанием – тоже косвенное свидетельство отсутствия Сталина в Москве. Другая возможная дата появления Сталина в Москве – 3 июля, когда наконец впервые после начала войны страна услышала голос вождя по радио. Есть предположение, что его речь была записана на магнитную пленку, поэтому, в отличие от речи Молотова 22 июня, [42] транслировалась в течение дня несколько раз. О том, что она не звучала, как принято говорить сегодня, «в прямом эфире», а была тщательно подготовлена, свидетельствует и появление ее текста в тот же день во всех центральных советских газетах. Вполне возможно, что арест 4 июля генерала армии Павлова, командующего Западным фронтом, о чем будет сказано ниже, также является следствием возвращения Сталина (до этого Павлов надеялся поговорить с вождем, но Сталин так его и не принял [43] ).
41
Отъезд из Москвы 6 июня 1941 г. посла Великобритании Криппса – отдельная тема, которую отечественные и зарубежные историки обходят. Независимо от того, по какой причине он уехал на самом деле, упоминание в Сообщении ТАСС от 13 июня 1941 г. его имени в связи с распространением информации о военном столкновении СССР и Германии делало его внезапный отъезд похожим на «отзыв посла». В такой ситуации Правительство СССР должно было готовиться, скорее, к войне с Англией, чем с Германией.
42
Речь Молотова прозвучала по радио 22 июня в 12.00 (по последним данным историков – в 12.15), и потом в течение этого дня ее девять раз зачитывал диктор Левитан.
43
А. Ф. Павлова, вдова генерала, в своем письме в ЦК КПСС от 20 апреля 1956 г. писала: «2 июля Павлов был вызван в Москву. Был на приеме у Молотова В. М. Вернувшись с приема, муж сказал мне, что давал Молотову объяснение причин отступления после боя на Березине… Затем муж сказал мне, что его оставляют командовать танковыми войсками к Тимошенко…» [108, c. 336]. Это косвенно подтверждает, что Сталин вернулся 3 июля, ибо 2 июля с Павловым вроде бы все решили, 3 июля он выехал на фронт, а 4-го был арестован, так как вернувшийся Сталин не согласился с решением Молотова.
Кстати, за два дня до выступления Сталина по радио, 1 июля, в газетах было опубликовано Постановление о создании Государственного Комитета Обороны (ГКО), сосредоточившего в своих руках всю полноту власти. В тексте Постановления было указано, что оно принято на заседании Политбюро 30 июня, хотя из журнала регистрации посетителей кремлевского кабинета Сталина следует, что в нем ни в этот, ни в предыдущий день вообще никого не было – значит, заседание происходило в другом месте.
В опубликованном в годы перестройки черновике этого постановления, написанном рукой Маленкова, имеются две сталинские правки (первые правки, сделанные рукой вождя на каком-либо документе после начала войны), из чего может следовать, что либо он был в Москве уже 30 июня, либо ему самолетом привозили текст на согласование в Сочи.
Возможен и другой вариант: заседание Политбюро в этот день состоялось в Сочи, куда могли прилететь на одни сутки Молотов, Микоян, Ворошилов, Каганович. Может быть, именно поэтому 29 и 30 июня в кремлевском кабинете Сталина и не было посетителей, а накануне, вечером 28 июня, туда заходили несколько авиаторов – начальник ГУ ВВС Жигарев, а также известные летчики-испытатели Стефановский и Супрун. Не исключено, что они обсуждали завтрашний рейс в Сочи, в том числе его обеспечение и прикрытие истребителями. Вполне можно допустить, что описанная Микояном и Берией поездка на дачу к Сталину группы членов и кандидатов Политбюро, уговоривших его вернуться в Кремль, на самом деле имела место в то самое время, но только отправились они к вождю не на машине, а на самолете, и не в Кунцево, а в Сочи. [44]
44
В Сочи был аэродром, созданный специально для обеспечения нужд вождя во время его отдыха на одной из дач кавказского побережья Черного моря. Об этом аэродроме пишет в своих воспоминаниях генерал-майор Артем Сергеев, приемный сын Сталина, рассказывая, как проводил каникулы и отпуска на сочинской даче вождя: «…практически ежедневно прибывал самолет Р-5 фельдъегерской связи. Прилетал на находившийся на территории Сочи аэродром, предназначенный для легких самолетов: Р-5, У-2, тоже самолет Поликарпова, созданный еще в 20-х годах» [109, c. 59]. В трудное военное время этот аэродром вполне мог использоваться для самолетов Ли-2 и ПС-84, вмещающих 11 пассажиров.
Следующая возможная дата возвращения Сталина в Москву – 29 июня, так как в этот день Сталин вместе с Молотовым, Микояном, Ворошиловым, Маленковым и Берией якобы приезжал в Генштаб для выяснения обстоятельств сдачи немцам Минска и имел крупный разговор с Жуковым на повышенных тонах. Одни свидетели этой беседы утверждают, что вождь довел Жукова до слез, другие – что Жуков обматерил его (последнее, на мой взгляд, менее вероятно). Я же считаю, что скорее этот разговор происходил в Сочи, куда привозили Жукова для отдельного разговора о тяжелейшем положении на фронтах.
Рассмотрев в комплексе все события 28–30 июня – сдачу немцам Минска, отсутствие в течение двух дней приема в кремлевском кабинете Сталина и решение именно в течение этих двух дней важнейших, не терпящих отлагательства вопросов обороны страны (подготовка проекта Директивы Совнаркома и ЦК от 29 июня 1941 г. и Постановления о создании ГКО 30 июня 1941 г., которые фактически стали основным материалом для речи Сталина по радио), а также высказанную Сталиным именно в эти дни острую критику военного руководства за создавшуюся на фронтах тяжелейшую ситуацию, – можно предположить, что события развивались так.
Получив сообщение о сдаче Минска, Молотов, Микоян, Ворошилов, Каганович и Берия, захватив с собою Жукова, [45] утром 29 июня вылетели в Сочи к Сталину, ибо поняли, что надо принимать экстраординарные меры.
Для всех участников, кроме одного (скорее всего, Берии, судя по его записке Молотову после ареста, в которой он упоминает о поездке к Сталину на дачу в первые дни войны), эта поездка не была заранее согласована с вождем, [46] а потому, в известном смысле, являлась неслыханным доселе бунтом в советском руководстве. Они привезли с собой уже напечатанный на машинке проект Директивы, написанный и даже подписанный Щербаковым, Молотовым и Микояном, для утверждения вождем. Он, поработав над текстом, подписал Директиву 30 июня вместе с Калининым, и ее утром 1 июля Молотов увез в Москву (см. письма его жены и дочери на с. 162–163), а оттуда разослали в установленном порядке. Проект Постановления о создании ГКО и передаче ему всей полноты власти в стране без Сталина даже писать не рискнули, предложили устно, сделав упор на том, что он будет председателем. Скорее всего, текст этого Постановления Сталин во время встречи продиктовал, а Маленков записал.
45
Его взяли потому, что ни с кем другим из наркомата обороны Сталин просто не стал бы разговаривать. Поэтому весь удар в связи с военными неудачами и пришелся на него.
46
Выше я высказывал предположение о том, что идею поездки мог подкинуть кому-то сам Сталин, только остальные об этом не знали. И таким образом Сталин фактически устроил проверку своим соратникам, которая закончилась переходом реальной власти в стране от Политбюро (поэтому больше оно не собиралось ни разу за всю войну) к Государственному Комитету Обороны, в состав которого кроме трех членов Политбюро Сталина, Молотова и Ворошилова вошли два кандидата в члены Политбюро – Берия и Маленков.
Затем вождь прочел его остальным, внес своей рукой мелкие поправки – и документ, судя по тому, что утром 1 июля он появился в центральных советских газетах, сразу же после подписания был передан в Москву телеграфом с указанием немедленно опубликовать. [47]
И наконец, самая ранняя возможная дата возвращения Сталина в Москву – 26 июня. Именно в этот день он позвонил Жукову на командный пункт Юго-Западного фронта в Тернополе и вызвал его в Москву. После этого в течение недели были сделаны такие серьезнейшие шаги, как направление Директивы о войне партийным и советским организациям, создание ГКО, смена командующих Западного и Северо-Западного фронтов, принятие ряда основополагающих постановлений Политбюро, в частности по организации эвакуации, и т. д.
47
Сталин никогда ничего не забывал. Поэтому, видимо, не случайно после войны практически все участники этой поездки, действительно проявившие инициативу или поддавшиеся на его уловку, но в любом случае видевшие вождя в минуту его слабости, утратили его доверие. У Молотова была арестована жена, у Микояна – сын. Маленкова отправили в Узбекистан. Каганович был запуган разгромом Еврейского антифашистского комитета. Ворошилова настолько отстранили от дел, что он лишь курировал культуру от Совета Министров СССР. Вознесенский был расстрелян, даже против Берии велось дело – искали «Большого Мингрела». Щербаков в опалу не попал, так как умер на следующий день после Дня Победы. Наибольшим доверием вождя после войны пользовались не участвовавшие в этой поездке Жданов и Хрущев, а также Булганин. Жуков же с поста единственного заместителя Верховного Главнокомандующего в годы войны после ее окончания был отправлен командовать заштатным военным округом – сначала Одесским, а затем Уральским.
Письма В. М. Молотову его жены Полины Семеновны Жемчужиной (слева) и дочери Светланы (справа), написанные в день их отъезда из Москвы в эвакуацию в Куйбышев.
Жемчужина: «Вяченька, родной, любимый мой! Уезжаем не повидав тебя. Очень тяжело, но что делать другого выхода нет. Желаю Вам всем много сил и бодрости, чтобы могли Вашими решениями и советами победить врага. Береги себя, береги нашего дорогого, нами всеми любимого т. Сталина. Рука дрожит. О нас не думай. Думай только о нашей родине и ее жизни. Всей душой всегда и всюду мы с тобою – любимым и родным. Целую безконечно много раз. Полина».
Светлана: «Москва, 1-ого июля 1941-ого года. Дорогой, мой родной, папочка! Я очень жалею, что уезжая не могу тебя увидеть, но в душе, весь сегодняшний вечер и все время моего отсутствия я буду с тобой. Я буду там, если понадобится, работать. Постараюсь учиться не хуже, чем училась в Москве, чтобы ты был мною доволен. Всегда я буду видеть тебя перед собой, и ты мне будешь вечно служить примером, как в жизни, так и в учебе. Теперь я постараюсь быть хорошей пионеркой, а в будущем – комсомолкой и коммунисткой, чтобы ты мог по праву гордиться своей дочерью. Тысячу поцелуев. Всегда, крепко любящая тебя, твоя Светик».
В кабинете Сталина без Сталина?
Итак, вопрос, был ли Сталин 22 июня 1941 г. в Москве и в Кремле, остается открытым для современных исследователей. Причин для сомнений более чем достаточно из-за многочисленных «почему».
Почему 22 июня по радио выступил не он, а Молотов?
Почему Молотов выступил лишь через восемь часов после немецкого нападения?
Почему Сталин выступил по радио только 3 июля?
Почему на трех директивах фронтам 22 июня нет не только подписи, но ни единой правки, сделанной рукой Сталина?
Почему Сталин написал матерную резолюцию на докладной наркома госбезопасности Меркулова от 17 июня 1941 г. о готовности немецких войск к нападению на СССР?
Почему по Москве в начале войны ходили слухи, что Сталина нет в столице?
Почему Сталин, делавший все, чтобы у нашей страны была самая большая и самая сильная в мире армия, в последние предвоенные месяцы фактически способствовал снижению ее боеспособности и объяснял это необходимостью не допустить провокации на границе, что и привело к катастрофе 22 июня 1941 г.?