Чтение онлайн

Хотя удар Государя по Ставке обезглавил политическую интригу того времени, политический кризис еще не был разрешен.

28-го августа оформилось объединение фракций и групп Гос. Совета, Гос. Думы в так называемый Прогрессивный Блок. Блок считал, что победа над немцами возможна только при существовании сильной, твердой и деятельной власти, а такою властью может быть только власть, опирающаяся на народное доверие. Это возможно только при создании правительства из лиц, пользующихся доверием страны и согласившихся с законодательными учреждениями относительно выполнения, в ближайший срок, определенной программы и при изменении приемов управления. Блок наметил ряд мер. Иными словами, пользуясь критическим положением страны, либералы решились попытаться ограничить власть монарха. Был сделан нажим на министров.

Почти все они стояли на том, что Гос. Думу надо распустить, заменить Горемыкина новым, приемлемым для общественности человеком, подобрать министров, которые бы работали в согласии с законодательными учреждениями. Все это должен был сделать Государь.

Горемыкин был решительно против такого плана. Его поддерживала Царица, видевшая в плане покушение на ограничение Монарха.

Горемыкин же прибег к новой тактике. Воспользовавшись отъездом Государя, он стал ездить в Царское Село с докладами по государственным делам к Царице. Царица была привлечена к обсуждению этих дел. Она стала {209} высказывать свои заключения по ним Государю. Она письмами стала убеждать Государя принять то или другое решение. Иногда в своем мнении она подкреплялась мнением Распутина. О поездках премьера в Царское Село появлялись заметки в газетах. Пошли новые толки и пересуды о вмешательстве Царицы в дела управления.

30-го августа Горемыкин приехал в Могилев с докладом к Его Величеству. Государь решил продолжать прежний курс политики. Он подписал указ о роспуске Гос. Думы с 3-го сентября, для урегулирования же вопроса о взаимоотношениях премьера с министрами обещал пригласить Совет Министров в Могилев.

Этот Совет Министров и состоялся в Могилеве 16-го сентября. Открыв заседание, Государь выразил неудовольствие по поводу коллективного письма министров, причем даже спросил их:

"Что это, забастовка против меня?"

После Государя говорил Горемыкин о возникших между ним и министрами несогласиях и закончил свою речь словами:

"Пусть, например, Министр Внутренних Дел скажет, отчего он не может со мной служить".

На это последовал краткий и сдержанный ответ князя Щербатова о принципиальном различии их взглядов на вопросы текущего момента. Затем против Горемыкина говорил Кривошеин, произнесший взволнованно довольно резкую речь. И, уже в совершенно истерических тонах говорил против Горемыкина Сазонов. Самарин говорил резко, но спокойно. "Ваше Величество, - говорил он, - укоряете нас, что мы не хотим Вам служить. Нет, мы, по заветам наших предков, служим не за страх, а за совесть. А что против нашей совести, то мы делать не будем".

Видимо удивленный страстностью и прямотой речей, Государь сидел красный и взволнованный и, когда наступило молчание, как бы не знал, что делать. Из неловкого молчания вывел князь Щербатов. Попросив слова, он, в спокойном тоне высказал причины разномыслия большинства министров с премьером следующими словами:

{210} "Причин, вызывающих разномыслие бывает много. Военный и статский, юрист и администратор, земец и бюрократ часто мыслят различно. Но есть другие причины разномыслия, более естественные и трудно устранимые. Это разница в людях двух поколений. Я люблю моего отца, я очень почтительный сын, но хозяйничать с ним в одном имении я не могу. А мой отец год в год ровесник уважаемому Председателю Совета Министров."

Спокойная речь Щербатова как бы разрядила атмосферу.

"Да, я скорее столковался бы с отцом, чем с сыном", оказал, улыбаясь Горемыкин.

Совещание кончилось без видимого результата. Государь объявил заседание оконченным, встал, пожал сухо руки присутствовавшим и удалился. Поезд унес министров в Петербург.

На другой день Государь писал Царице: "Вчерашнее заседание ясно показало мне, что некоторые из министров не желают работать со старым Горемыкиным. Поэтому, по моем возвращении должны произойти перемены."

Горемыкин рассказывал в Петербурге, что Государь дал министрам "нахлобучку". В свите говорили, что Государь показал твердость и властность. Министр же юстиции, Александр Хвостов находил поведение некоторых своих коллег на том заседании недопустимым, выражал на то крайнее негодование и высказал даже это самому Государю.

Политический кризис затянулся.

Принятие Государем на себя верховного командования было принято на фронте хорошо. Большинство высших начальников и все Великие Князья (не считая Петра Николаевича, брата ушедшего) были рады происшедшей перемене. Исторические предсказания изнервничавшихся министров о катастрофах не оправдались. Вот живая картинка того времени.

,,Мы стояли и разговаривали втроем, когда принесли телеграмму о принятии Государем командования, генерал Крымов, командир местного пехотного полка и я", - так рассказывал мне бывший комендант г. Львова, граф Адлерберг, - "я выразил большую радость. Слава Богу, сказал {211} генерал Крымов. Пехотный же командир полка перекрестился. Я спросил его, почему он крестится. Разве так было плохо раньше? И командир начал рассказывать, как много несправедливостей делала старая Ставка. Теперь все переменится, говорил командир. Будет правда Царская".

И, действительно, из новой, Царской Ставки повеяло спокойствием, правдой и справедливостью.

Переломом к лучшему на фронте явилась так называемая Вильно-Молодечненская операция.

Вот в чем заключалась она. К концу августа, продолжая нажимать по всему фронту, немцы перешли за линию Вилькомир-Гродно-Пружаны-Кобрин. Наш Северо-Западный фронт, которым теперь командовал генерал Эверт, тянулся от озер, что севернее Свенцян на Троки-Ораны-Мосты-Зельва-Ружаны и озеро Черное у истоков Ясельды. Левый фланг этого фронта упирался в болотистое Полесье, которое отделяло этот фронт от Юго-Западного.

Севернее фронта генерала Эверта тянулся Северный фронт, подчиненный генералу Рузскому. Стык между Севериным и Северо-Западным фронтами был занят нашими слабыми по численному составу кавалерийскими частями. На это-то слабое наше место, и обрушились немцы в начале сентября. Собрав сильную ударную массу войск в районе Вилькомира, немцы обрушились на участок между Двинском и Вильной и прорвали его.

Левый фланг нашего Северного фронта отступил, загнувшись к Северо-Востоку, а правый фланг Северо-Западного отступил, загнувшись к Юго-Западу. В образовавшийся проход устремилась масса германской кавалерии. 1-го сентября немцы заняли Свенцяны. Их кавалерия с конной артиллерией продвинулась вглубь до района железной дороги Молодечно-Полоцк.

К 4-му сентября их конные части проникли, еще глубже в тыл по направлению к Минску. Положение нашего Северо-Западного фронта стало критическим. Его правый фланг был обойден. Противник зашел в тыл.

Новое командование (Государь и Алексеев) с честью вышло из того критического положения. Согласно {212} распоряжению Царской Ставки было выполнено следующее. Северо-Западный фронт Эверта, упорно сражаясь, медленно отходил пока не достиг линии Сморгонь-Вишнев-Любча-Ляховичи.

В это же время на правом фланге загнутого С. Западного фронта была сформирована из, взятых с фронта, корпусов новая армия. Эта-то новая, созданная среди непрерывных боев, армия и начала наступление по зарвавшемуся противнику. Армия Рузского помогала своим наступлением. Наша конница действовала в тылу зарвавшейся кавалерии противника. Мало помалу, совокупными геройскими действиями всех этих войск, был достигнут блестящий успех. Уже к 10-му числу положение в районе прорыва значительно улучшилось. 15-го критическое положение миновало. К 17-му сентября загнутый было фланг был выправлен окончательно.