Чтение онлайн

В другом рассказе герой выступает в роскошном снаряжении, на гнедом коне и в золоченых доспехах. Он семь раз прорывал вражеские ряды, каждый раз убивая одного из воинов, так что произвел впечатление на всех сражающихся, в том числе и на врагов. Переводчик (тарджуман) крикнул, что если он перейдет на их сторону, они откажутся от поклонения идолам и станут вместо того поклоняться ему! Нечего и говорить, что правоверный мусульманин презрительно отверг подобную идею, сказав: «Я сражаюсь за то, чтобы вы отказались от поклонения идолам и вместо того поклонялись единому Богу!» Он продолжал сражаться, пока не был убит, достигнув мученичества.

В другой подобной истории будущий мученик спросил жену, что она сделает, если его принесут с поля боя на попоне, истекающим кровью. Естественно, бедняжка в отчаянии принялась рыдать и разрывать на себе одежды. Мученик, однако, был более сурового, если и не вполне галантного толка. «Будет тебе! — сказал он. — Сколько бы не выла по мне земная женщина, я отвергну ее ради черноглазых гурий рая». С этими словами он вернулся в битву и приобщился к мученикам.

Кульминацией сражения стала решительная атака тюрков на ряды арабов. Джунайд встретил их тактическим приемом, типичным для Омейядского войска. Он приказал своим людям спешиться, и, припав на колено, направить копья на врага, создав нечто вроде стены копий. Под защитой выкопанных ими траншей они могли достаточно уверенно встретить врага.

Тем не менее, позиция Джунайда оставалась очень слабой. Его войско, несомненно, понесло огромные потери, и он не сумел пробиться к Самарканду, застряв в негостеприимном горном проходе. Есть указания на то, что тюрки обошли его с тыла и перерезали пути снабжения недалеко от Кеша. В столь опасном положении он последовал совету одного из командиров и послал гонца к Савре, правителю Самарканда, приказывая ему покинуть безопасный город и идти ему на помощь. Отважным это решение назвать трудно. Командиры сказали ему, что перед ним выбор — гибель Савры или его собственная гибель, на что он ответил, что ему «легче, чтобы умер Савра». Савра, получив приказ выйти на соединение с Джунайдом, поначалу отказался повиноваться, да и его командиры указывали, что он идет на верную смерть, однако Дясунайд прислал новое оскорбительное послание, называя правителя сыном шлюхи и угрожая отдать его пост одному из его врагов. В конечном счете Савре ничего не оставалось, как повиноваться. Вопреки осторожным советам своих подчиненных, предлагавших двигаться вдоль реки, что заняло бы два дня, Савра направился на помощь Джунайду прямым путем, чтобы прибыть на место к утру. Тюрки сразу прознали о его передвижениях и перехватили его на рассвете. Произошла яростная схватка. Тюрки подожгли траву, чтобы не подпустить мусульман к воде. И снова Савра спросил мнения своих офицеров. Один из них указал, что тюрком нужен только скот и добыча; если они перережут своих животных, сожгут свое добро и обнажат мечи, тюрки оставят их в покое. Другой предложил спешиться и идти вперед, наставив копья, словно шагающая стена копий. Савра отклонил оба совета и избрал прямую атаку. Условия сражения были ужасны. И тюрки, и мусульмане страдали от дыма и пыли и падали в огонь. Савра упал с размозженным бедром. В пыли и жару мусульмане разбили ряды, и тюрки выслеживали их по одному. Из 12 000 человек, вышедших с Саврой из Самарканда, выжила всего одна тысяча.

Тем временем Джунайд воспользовался вылазкой, чтобы продвинуться к Самарканду, однако его беды еще не кончились. По совету одного из самых опытных своих офицеров он разбил лагерь, вместо того чтобы идти маршем до самого города. И правильно сделал, потому что если бы тюрки застигли его на открытой местности, они уничтожили бы его войско. А так на следующее утро завязалась яростная битва. Джунайд приказал, чтобы всякого раба, сражающегося вместе с мусульманами, считали свободным. Регулярные войска дивились тому, как отчаянно бились рабы, укрывшиеся вместо доспехов попонами с прорезанными в них дырами для головы. Наконец тюрки отступили, а Джунайд смог пробиться к городу и спастись за его мощными стенами. Армия тюрков, не добившись полной победы, начала отступление, так что мусульмане отстояли свое присутствие в Согдиане, но не более того.

Общественное мнение вынесло Джунайду жестокий приговор, и поэты не щадили его, порицая в стихах:

Никакая репутация не могла пережить подобных нападок. Джунайд потерял всякое доверие как военачальник и был навеки опозорен. А над полем, где погибли Савр и его люди, витал дух мученичества. Кое-кто утверждал, что видел между землей и небом шатры, разбитые для мучеников, другие добавляли, что земля, на которой они пали, благоухает мускусом.

После смерти сохранившего свой пост Джунайды в 734 году среди хорасанских арабов поднялось открытое возмущение, и власти Омейядского правителя угрожал мятеж войска под предводительством некого Харифа ибн Сурайджа. Недовольство жалованьем и трудностями кампаний усилилось из-за нехватки продовольствия и непрекращающихся военных действий. Два года мятежа Харифа с 734-го по 736-й — самый провальный период для арабов в Трансоксании. Казалось, что все земли за рекой, кроме Кеша, будут потеряны. Владыка Согдианы Гурак готов был вернуть власть над своей древней столицей Самаркандом. Ни в одном театре военных действий арабские завоевания не претерпевали таких неудач, хотя следует отметить, что все это происходило вскоре после поражения арабской армии в

Европе в сражении при Пуатье в 732 году. Однако имелось важное отличие. На западе Пуатье действительно стал крайним рубежом продвижения арабов. На востоке потери, последовавшие за сражением на перевале Тахтакарача, представляли собой серьезное, но временное отступление.

Удача начала поворачиваться к арабам лицом после 737 года. Гурак, владыка Самарканда, опытный старый ветеран, умер своей смертью, и наследники разделили его царство. Осенью того же года каган, в союзе с арабским мятежником Харифом ибн Сурайджем, вторгся в Тохаристан. Арабский наместник того времени — Асад (лев) ибн Абдаллах, перевел столицу из Мерва в Балх. Возможно, он стремился избежать наследственной вражды между группами арабов в старой столице, но Мерв всегда был столицей захватчиков с запада, будь то Сасаниды или арабы, так что он, возможно, стремился, перебравшись в древнюю столицу Балх, изменить отношение к себе местных князей. Асад со многими из них завязал добрые отношения и убедил многих важных персон перейти в ислам. В числе таких, как известно, были Бармак, основатель знаменитой династии визирей Бармакидов, и Саман-худа, предок Саманидов, правивших Хорасаном и Цэансоксанией в X веке.

Дипломатия и примиренческая политика Асада возымели большое действие и помогли заложить фундамент для будущего доминирования арабов в этих областях.

В декабре 737 года каган предпринял рейды в окрестности Балха. Он совершил роковую ошибку, распылив свои войска для набегов на городки и селения Тохаристана, возможно, в попытке отыскать продовольствие в это скудное и суровое время года. Некоторые местные правители, задобренные мягкой политикой Асада или озлобленные жестокостью сторонников кагана, перешли на сторону Асада и мусульман. Насколько нам известно, Асад с 30 000 воинов вышел навстречу кагану и застал его врасплох в местечке Харистан, в момент, когда при нем было всего 4000 человек. Победу в яростном сражении предопределил царь Джаузджана, один из местных союзников Асада, атаковавший кагана с тыла. Тюрки бежали. Асад преследовал их по пятам, и только снежная буря спасла их от полного уничтожения.

Битва при Харистане была лишь мелкой стычкой, но она обозначила конец власти кагана и Тюргешского каганата. Он отступил далеко на восток, в свой лагерь в долине Или. Побежденный, лишившийся авторитета, он был убит своим подручным Курсулом. Курсул, в свою очередь, не сумел сохранить единства тюрков в условиях китайской интриги, и в 739 году Тюргешский каганат распался. Прошло еще два века, прежде чем в Средней Азии снова возникло государство тюрков.

Асад скончался естественной смертью в 738 году. Через короткое время халиф Хишам назначил новым правителем Насра ибн Саййара. Это был в некоторых отношениях необычный выбор. До тех пор почти все правители Хорасана были выходцами с Запада. Многие из них никогда прежде не бывали в доверенной им провинции. Некоторые из них были способными людьми, назначение других было вызвано скорее их политическими или личными услугами кому-то в Дамаске, нежели их пригодностью начальствовать над этой чрезвычайно сложной провинцией. В противоположность им, Наср провел в провинции тридцать лет, практически все свои зрелые годы. Он принадлежал к небольшой группе профессиональных военных, составлявших штаб прежних правителей, но был первым из них, получившим верховный пост. Во многом оказалось полезным и то, что он, как до него Кутайба, принадлежал к маленькому племени кинана. Он не был вовлечен в ожесточенное, глубоко укоренившееся соперничество между племенами арабов в Хорасане. Однако его положение, как и положение Кутайбы, имело свои минусы. Наср зависел от поддерж-ки Дамаска, и если бы почему-либо лишился ее, не мог надеяться найти опору в своем племени.

Он занял свой пост в удачный момент. Его предшественник, оплакиваемый всеми Асад, установил хорошие отношения со многими из местных князей. В то же время тюргешские тюрки уже не представляли собой силы, с которой приходилось считаться. Некоторые князья еще надеялись на вмешательство китайцев. В 741 году китайский двор принял посланника из Шаша с жалобой, что «теперь, когда тюрки стали китайскими подданными, проклятием царства остались одни арабы», однако далекий Китай, хотя и имел возможность наделять звучными титулами, явно не способен был на военное вмешательство или серьезную материальную поддержку. Большинство князей осознали, что мусульмане стали теперь единственной силой: с ними приходилось договариваться или гибнуть.

Наср, как и Кутайба до него, вел двойственную политику. Как пишет Гибб: «Он понимал, как тщетны усилия удержать страну грубой силой, но понимал также, что тщетно надеяться на отказ от насилия». Вскоре после своего назначения он прочел проповедь в мечети столицы провинции Мерве [72] , в которой, в сущности, провозгласил свой политический манифест. На первый взгляд кажется, что речь шла в основном о деньгах. Он ясно дал понять, что он — защитник мусульман, а потому мусульмане (обратите внимание, не арабы) получат налоговые льготы. Все земли будут облагаться налогом харадж, однако джизья, под которой он разумел подушную подать, с мусульман взиматься не будет. Намек был ясен: всем мусульманам, будь то арабские переселенцы или местные обращенные, полагался одинаковый привилегированный налоговый статус. Всем неверным, независимо от класса и этнической принадлежности, придется платить. Было сказано, что 30 000 мусульман, прежде платившим подушную подать, теперь не придется этого делать, зато 80 000 неверных теперь должны платить налог. Разумеется, эффект декрета Насра или, скорее, порядок, который он навел в существовавшем прежде хаосе, имели более далеко идущие последствия: обращение в ислам означало отныне, что человек становился равноправным членом правящего слоя. Выгода была явной и заманчивой, и сыграла свою роль в создании правящего класса Хорасана и Трансоксании. Принадлежность к нему определялось религией — мусульманской, — а не этнической принадлежностью к арабам. Именно эти хорасанские мусульмане в 747 году подняли восстание против Насра и правительства Омейядов, и в 750 году сделали Аббасидов правителями мусульманского мира.