Великие авантюры и приключения в мире искусств. 100 историй, поразивших мир
Шрифт:
Из точки развернется Вселенная
Сегодня имя живописца Жоржа Сёра мало что говорит современному человеку. А ведь этот художник открыл новый метод создания картин — рисование точками. Точка к точке, а на них наслаивается новая точка — вот вам и трепещущий мазок. Это направление было названо пуантилизмом. Но как же хохотали современники над такой манерой письма! Как только не называли автора — и убийцей живописи, и авантюристом от искусства! А Сёра просто по-иному ВИДЕЛ мир.
И не будь его видения и изобретенного им пуантилизма, не было бы впоследствии ни телевизора, ни монитора, где все изображение разворачивается из точек и из них же состоит.
Выходит, творчество Сёра не являлось ни глупостью, ни авантюрой — оно просто опередило свое время. Но что мы знаем о его судьбе? Почти ничего. А между тем она оказалась интересней любого приключения, занимательнее любовного романа и трагичней любой авантюры.
Одиночка, не желающий в стаю
Погожим осенним днем 1889 года Жорж Сёра бродил по парижским бульварам, дымя любимой пеньковой трубкой и обдумывая новый замысел. Это будет картина, полная движения, — стремительный новомодный танец канкан.
Все еще размышляя, художник почти не заметил, как оказался в переулке Элизе-де-Боз-Ар, поднялся по ступенькам дома номер 39, где снимал квартиру, и остановился, вытряхивая трубку. Мадлен терпеть не может его крепкого табака. А Мадлен сейчас надо угождать — она ждет ребенка. Его ребенка! Жорж улыбнулся в усы, и тут прямо перед ним распахнулась дверь. Из подъезда вылетела танцовщица Коксинель и заголосила: «На помощь! Убивают!»
Жорж-Пьер Сёра
Художник попытался схватить ее за рукав, но очумелая Коксинель совсем, видно, потеряла голову. Отпихнув Сёра, она слетела со ступенек и с криком понеслась по переулку. Что же это? Художник быстро сунул трубку в карман и влетел в свою квартиру. На стареньком вытертом коврике прихожей лежала, скорчившись, приятельница Коксинель — ее товарка по кабаре «Элизе-Монмартр», танцовщица Ла Узард. Ее черные волосы рассыпались из-под упавшей шляпки, а на скуле расплывалось алое пятно крови.
Жорж застыл на пороге. Что творится?! Вчера он сам позвал танцовщиц к себе в мастерскую. Рисовать их на выступлении было совершенно невозможно: кабаре плохо освещалось, там тошнотворно воняло, и от сырости начинали ныть руки. А его работа требует усидчивости и кропотливого труда — ведь он рисует методом пуантилизма, то есть не мазками, а точками. Именно так он пишет и пейзажи, и жанровые сценки, и этюды с натурщиц. Но до сих пор с его натурщицами ничего не случалось. Почему же танцовщица Ла Узард валяется на ковре в его прихожей? Неужели в квартиру проникли грабители или, хуже того, маньяк-убийца?! Но ведь здесь его ненаглядная Мадлен!
Перепрыгнув через лежащую девицу, Сёра перепуганно закричал: «Мадлен! Мадлен!» Бросился в кухню, в гостиную, никого не нашел и снова вылетел в прихожую. И только тут разглядел, как по внутренней лесенке прямо на него спускается его отяжелевшая ненаглядная. Слова богу, жива! Но вот она остановилась, уперла руки в крутые бока, выпятив огромный живот, и рявкнула: «Явился, распутник!»
Сёра ошарашенно замер: «Ты в порядке, Мадлен? А что с Ла Узард?» И художник беспомощно повернулся к лежавшей на коврике танцовщице.
«Так ты не отрицаешь, что знаком с этой гулящей девкой? — Крутобедрая Мадлен шагнула вниз. — Я ж ее знаю, она из „Элизе-Монмартр“. И ведь не одна явилась. Ты что — любовь втроем наметил?»
«Что ты несешь, Мадлен! Я собираюсь писать новую картину „Канкан“. Вот и позвал танцовщиц. Что же случилось?»
Мадлен вздохнула поглубже и вдруг совершенно спокойно произнесла: «А ничего не случилось. Я ее просто с лестницы столкнула. Ну, она личико и расшибла. Да ты не переживай, сладкий! Оклемается…» И тут Сёра взорвался: «Не смей называть меня сладким! Это пошло! Глупо!»
Художник кинулся к лежащей Ла Узард. Та открыла глаза и что-то нечленораздельно пробормотала.
Уж как потом Сёра расшаркивался перед ней, совал деньги, извинялся за себя и за Мадлен, он и не помнит. Девица поголосила возмущенно, но, пересчитав купюры, удалилась. В конце концов, скула заживет, а денежки пригодятся.
Мадлен не вымолвила ни слова. Только сопела, стоя на лестнице. А когда за танцовщицей закрылась дверь, выпалила: «Эдак ты меня бережешь? Я женщина честная, а ты кого в дом зовешь?»
Измученный происшедшим, Жорж плюхнулся прямо на ступеньку лестницы. И эта женщина попрекает его! Да разве не из-за нее он изменил своему стремлению рисовать любимые пейзажи? Разве не из-за нее взялся за изображение дурацкого канкана? Ведь за пейзажи много не платят, а тут — новомодный танец. Вдруг заплатят побольше? Конечно, сам он всю жизнь прожил с одной пружинной кроватью, покрытой покрывалом, испачканным в красках. Было бы место для мастерской, а уж где и как он будет спать и что есть — наплевать. Но ведь беременной женщине нужна хорошая еда, удобная кровать, мягкое кресло и теплые одеяла. Сам Сёра всю жизнь ютился в небольших комнатах, но, когда узнал от любимой, что скоро станет отцом, снял вот эту просторную квартиру — не селить же будущего малыша в подвале? Но на все нужны средства. Правда, можно попросить денег у родителей, но это так унизительно. Нет, на свою семью он должен заработать сам!
А Мадлен. Еще два года назад эта девушка посчитала бы за честь поступить в кордебалет самого захудалого кабаре. А теперь от танцовщиц «Элизе-Монмартр» нос воротит. А ведь когда она, Мадлен Кноблох, приехала в поисках лучшей доли из бельгийского Мозеля в Париж, то готова была ухватиться за любую работу. Семья ей ничем помочь не могла. Да и какая семья? Отца отродясь не водилось, в метрике — прочерк. А мамаше до дочери дела мало — она едва концы с концами сводила, приторговывая можжевеловой водкой. Правда, юная Мадлен была хороша. Да что там хороша — роскошна! Таких пышных красавиц только на картинах Ренуара увидеть можно. Личико белое, фарфоровое, кожа — чистый бархат, волосы льются огромным, слегка волнистым водопадом, талия осиная. Ну а уж все ее округлые женские прелести так аппетитно выпирали, что у Сёра аж дух захватило. Первый раз в жизни он увидел тот тип женщины, которую в античности называли Венера Каллипига, то есть, по-простому говоря, Венера Прекраснозадая. Ну как устоять? Сёра и не устоял.
Впрочем, ему и было-то тогда всего 28 лет. В такие годы художники Монмартра гуляют направо и налево. Но Жорж всегда был стеснителен и робок с женщинами. Он и общался-то с одними натурщицами, вечно тощими от недоедания. Правда, была среди них одна — милая, тихая. Сёра написал с нее небольшой холст «Натурщицы» и еще три ню — обнаженные натуры. Ну и она, не стесняясь, отплатила ему той же натурой. Вот и все познание женщин. Да и когда? Ни на что, кроме работы, времени нет. Вся жизнь ушла на поиск «верного разделения цвета и научно обоснованной манеры живописного письма». Именно такую задачу Сёра поставил перед собой еще в 15 лет. И с тех пор изучал не только краски, но и оптику, химию, физику. Мечтал познать науку о человеческом глазе, о видимых и невидимых цветах спектра. Но пока только понял, что каждый оттенок цвета состоит из различных цветовых точек, которые не смешиваются, а только в сочетании друг с другом дают самые поразительные результаты. Отсюда возникло и еще одно название его метода — дивизионизм, то есть разделяющий. И не один он задумывался о точке и о разделении цветов. Когда-то сам Леонардо да Винчи писал, что цвет зависит от взгляда человека. А знаменитый живописец Делакруа говорил: «Дайте мне уличную грязь, и я сделаю из нее плоть женщины самого соблазнительного оттенка!» Собственно, Сёра и живописью-то начал заниматься, чтобы наглядно проиллюстрировать свои теоретические изыскания. И вот создал новый метод живописной техники, начав рисовать отдельными точками.