Чтение онлайн

Он и сам в пропагандистских целях поддерживал и всячески подогревал эти настроения, постоянно подчеркивая свое божественное происхождение от Марса и Венеры.

Зачарованный народ, словно в сказке про крысолова, под звуки Цезаревой победной флейты, точнее тут будет сказать, под сурдинку военных труб, слепо пошел за ним, надеясь на его Фортуну и в гражданских делах, находясь как бы в сомнамбулическом состоянии под воздействием мифологического дурмана, что не диво в античном обществе.

А теперь зададимся в очередной раз вопросом: оправданы ли были политические реформы Цезаря, устанавливающие иной способ управления государством? Новым его, конечно, назвать нельзя, потому что и цари в дореспубликанском Риме, и современные реформатору восточные монархи издревле использовали эту модель управления, не находя нужным менять ее на какую-либо более или менее демократическую. Вообще говоря, ответить на вопрос, какая система лучше, очень непросто, если иметь в виду понятия прогресса, качества жизни и политических свобод. Наука и культура, скажем, древнего Египта в период расцвета управляемого фараонами, были столь же высоки, как и в свое время в демократической Греции. Ну а что касается качества жизни и свобод, то это очень хорошо видно на примере нашей страны: при царизме простые люди жили не хуже, чем при социализме, когда были объявлены равенство и свобода, служившие фиговыми листками откровенной тирании. Народ при этом, кстати сказать, был вовсе не против царя, как предводителя нации, а против его окружения и верхушки, сосредоточившей в своих руках все национальные богатства.

Делая революцию сверху, Гай Юлий Цезарь попытался остановить массовое обнищание плебса и путем перераспределения собственности не допустить его деградации. При этом ему надо было думать, как приостановить нравственное падение и высших слоев общества, занятых в основном интригами, бездельем, сибаритскими удовольствиями и алчным ростовщичеством. Это были плохие слуги государства, исполнявшие обязанности лишь из выгоды и в карьерных интересах.

Слабым паллиативом стали законы против роскоши. Их принимали не в первый и не в последний раз, но толку от этого не было – красиво жить не запретишь. По принятым при Цезаре законам нельзя было хранить дома более пятнадцати тысяч денариев, а это небольшая сумма, предаваться гастрономическим излишествам и так далее, бездетным женщинам было запрещено пользоваться носилками, а жемчугами они могли себя украсить лишь по достижении сорокалетнего возраста. Укротить страсть женщин к украшениям и развлечениям пытались еще во времена Катона Цензора, когда им запретили носить пурпурные платья и золотые кольца, а также кататься на колесницах. Они, конечно, устроили настоящий бунт, и долго тогда это не продлилось. Об этом, кажется, мы уже говорили, да и во времена Цезаря это все также носило смехотворный характер, потому что хитроумные женщины легко эти запреты обходили.

Помимо этого, Цезарь стал взимать налоги за лишние колонны в перистилях (внутренние дворы в богатых домах). Если вспомнить, с каким пылом он порицал Сципиона за то же самое, когда тот губернаторствовал в Сирии, то факт политического лицемерия налицо.

Но следовало бороться не только с показной роскошью, отравлявшей жизнь завистливым малоимущим, но и думать о том, как уменьшить глубину пропасти, разделявшей богатых и бедных. Очень богатых тогда было около двух тысяч семей, и они, как правило, проматывали состояния своих предков, прибыли с латифундий и банковских спекуляций, и лишь немногие, такие как Аттик, умножали наследственные капиталы относительно честной коммерцией и предпринимательством. Аттик, кстати, богатством не кичился, жил тихо и скромно в старом доме и в политику не лез, предпочитая в смутные времена отсиживаться в Греции, где проводил свободное время в кругу писателей и художников, переписывался с Цицероном; он исповедовал мудрый принцип «ты мне – я тебе» (do ut des), помогая в гражданских войнах обеим враждующим сторонам, – так, он ссужал деньги Марию и Сулле, Помпею и Цезарю, Антонию и Октавиану Августу, отчего никогда не подвергался репрессиям и благополучно дожил до старости.

Среднего класса, как теперь говорят, тогда не было по многим причинам. Все необходимое для роскошного быта богатые получали от труда своих рабов, обученных всевозможным ремеслам, и от награбленного в провинциях. Поэтому особой нужды в товарах, производимых свободнорожденными ремесленниками, у них не было, за исключением, пожалуй, оружия и тех предметов роскоши, какие теперь принято называть эксклюзивными, – статуи, картины, ювелирные изделия и прочие. В этих условиях сословие ремесленников нищало и легко превращалось в деклассированный сброд, которому, кроме хлеба и зрелищ, ничего и не было нужно.

Помните поэму Некрасова «Кому на Руси жить хорошо?»? Вспомнили, кому? Не помещику, не купцу, не крестьянину и даже не царю, а «кабацкому ярыжке», на современном языке – «бомжу». У него нет никаких обязанностей перед обществом, равно как и общество ему ничего не должно, кроме бесплатного куска хлеба и рюмки водки.

Теодор Моммзен писал, что «по нравам и миросозерцанию между богатыми и бедными не было коренного различия: одинаковое ничегонеделание, одинаковое увлечение пустыми ничтожными удовольствиями царило в обеих группах, в каждой – в доступном для нее виде…»

Страсть к большим деньгам и немыслимой роскоши действительно достигла невероятного размаха, и об этом свидетельствуют все известные источники. Власть капитала стала доминировать во всех сферах общественной жизни, и стремление делать деньги спекулятивным путем притупляло у знати свойственные ее предкам острые инстинкты борьбы и завоеваний.

Здесь уместно еще раз обратиться к Моммзену: «В Риме господство капитализма дошло до предела. Везде капитализм одинаково, лишь разными путями, губит мир Божий, но в новое время пока нет ничего подобного тому, что было в свое время в Карфагене, потом в Элладе, наконец в Риме. И если человечеству суждено еще раз увидеть те ужасы, которые переживали люди около времени Цезаря, то такое бедствие постигнет род людской тогда, когда разовьется вполне то господство капитала, семена которого заложены в цивилизации Северо-Американских Соединенных Штатов».

Пророческие слова, если учесть, что многотомная «История Рима» создавалась Моммзеном в пятидесятые годы девятнадцатого века.

В целях минимизации такого расслоения по имущественному признаку Цезарь, в частности, запретил ростовщикам брать с должника более одного процента в месяц, а заемная сумма не должна была превышать стоимости половины земельного имущества кредитора, и ему приходилось, если он хотел делать деньги на процентах с крупных сумм, покупать прежде земельные участки, а это стимулировало земледелие. И тут Цезарь убивал сразу двух зайцев.

Кроме того, путем списания выплат по процентам он уменьшил сумму долгов, причем стоимость имущества должника определялась по довоенным – более низким – ценам. Тем самым общая сумма долгов снижалась на четверть. И все же должники и этим были недовольны, памятуя популистские посулы Катилины, а позже с подобными же законопроектами о полной кассации долгов выступали Целий Руф и Долабелла, пока Цезарь подавлял последние очаги сопротивления в Испании.

Что касается налогов, то наибольшее послабление получили провинции, и это было очень дальновидным шагом диктатора. Причем налогообложение было избирательным – те города и области, что поддерживали Цезаря во время гражданской войны, получали льготную поблажку, а те, что были на стороне Помпея, платили, наоборот, гораздо больше. Налоги со времен Цезаря собирались уже не откупщиками, а самими местными общинами и поступали прямым путем в казну.

Пополнялась государственная казна и путем конфискации имуществ богатых политических противников. Так же поступал в свое время и Сулла, но теперь отобранные деньги и богатства прямиком поступали также в карман государства, а не отдавались верноподданным приятелям из вельмож и родственникам, как при Сулле, и не проматывались в пьяных кутежах.

Что касается военной реформы, то в короткий мирный период каких-либо глубоких и серьезных преобразований в армии не произошло. Цезарь за десять лет беспрерывных войн сделал достаточно для укрепления ее боевого духа, дисциплины и боеспособности. Солдатам после триумфов, помимо денег и наград, был сокращен срок службы и повышено жалованье. Офицеры, попадавшие в армию из высших классов и зачастую покупавшие себе воинские звания, стали набираться теперь не по принципу сословности, а по профессиональной пригодности. А в этом у полководца был богатый опыт – он видел, что столичные маменькины сынки готовы в штаны наложить от одних россказней о бесстрашных и непобедимых галльских или германских воинах. А многие к тому же откровенно отлынивали от службы. Поэтому был введен закон, по которому нельзя было получить гражданскую должность и заседать в общинном совете, не прослужив трех лет в армии в офицерском чине или шесть лет солдатом. Кроме этого, нельзя было мужчине в возрасте от двадцати до сорока лет уезжать из Италии более чем на трехлетний срок, а сенаторским детям можно было покинуть Рим лишь в качестве сопровождающих полководца или иного высокого должностного лица.

Любопытно, что армия, сыгравшая решительную и главную роль в приходе Цезаря к верховной власти, в мирное время как бы перестает быть политическим инструментом его гражданского всевластия. В самой столице войск не было, этого не допускал закон, основные воинские контингенты были расквартированы в провинциях, а их насчитывалось целых двадцать три легиона. Еще шестнадцать легионов были набраны к весне сорок четвертого года для предполагаемого похода в Парфию. Таким образом, Цезарь являлся верховным главнокомандующим огромной армии, составлявшей в общей сложности тридцать девять легионов, а такого количества вооруженные силы Рима никогда не имели, и тем не менее на случай непредвиденных обстоятельств (вооруженный мятеж оппозиции, уличные беспорядки и так далее) у диктатора в столице не было вооруженной карающей опоры. И это более чем серьезный просчет для такого прагматичного и дальновидного политика, как Цезарь. Быть может, он надеялся на свой божественный ореол непобедимости и свою Фортуну, хранившую его от любых бед и напастей? На постоянную любовь народа, зачарованного мистикой его побед и задаренного добычей?

Излишняя самоуверенность, конечно, была ему присуща, и он в практическом смысле, вероятно, полагался на быстроту и стремительность своих хорошо обученных войск, но были, похоже, и внутренние причины психологического порядка. Усталость и одиночество, удел всех правителей, породили в нем равнодушие к собственной судьбе. Он даже отказался от личной охраны и ходил по городу и на заседания сената лишь в сопровождении ликторов, почетного эскорта, полагавшегося по должности. Когда ему говорили, что он тем самым подвергает свою жизнь опасности, он отвечал в том смысле, что лучше один раз умереть, чем все время бояться смерти.