Чтение онлайн

И вот, в перерыве между опытами над длинноухими собаками, сидит этот король, еще пока изгнанный герцог, у ног Люси Уольтерс и умоляет ее не изменять ему по мере возможности, поскольку измены женщин король плохо переносит, и у него даже аппетит портится. «Что вы, ваше величество, как же можно! — восклицает Люси и уверяет, что давным-давно покончила со своим прежним любовником Робертом Сидни». Но к сожалению, сын родился, как две капли воды похожий на Роберта, и ни капельки на Карла II. Даже ту же родинку, что и Роберт, на правой щечке имеет. Ну конечно, это еще не доказательство. Помните, как падчерица Наполеона Бонапарта Гортензия родила сына, как две капли воды похожего на Наполеона Бонапарта, так ведь некоторое поверили же, что отцом ребенка является законный супруг Гортензии. Карл II немного сомневается в своем отцовстве. Люси в слезы: как, ей не верить? Помните, дорогой читатель, ту даму у Оноре де Бальзака, отрицающую все, когда ее первый любовник застал ее, мягко говоря, прямо на месте преступления. На глазах у первого второй любовник портки быстро натянул и шмыгнул в дверь. Когда первый любовник начал упрекать свою любовницу в неверности, она подняла на него невинные глазки и убийственно логично спросила: «Как? Вы верите больше своим глазам, чем моим словам? Значит, вы меня не любите!»

Словом, во имя этой и будущей любви Карл II вынужден был Люси поверить, ребенка признать своим, а когда его целовал, то старался не замечать черную родинку на правой щечке. Потом этот ребенок у бока короля вырастет, в люди выйдет, графом Монмутом станет, известным военачальником, но неудачно против короля пойдет, заговор организует. Добрый король такую дикую неблагодарность не своему, может, сынку простил, в Голландию выслал. Но ему и там неймется. И он уже новый заговор организует. Тогда брат короля, Яков II, вступивший на престол, Монмута в тюрьму отправит, под суд отдаст и его присуждают к огрублению головы. Он, конечно, горько сожалеет о своей непутевой жизни и готов искупить ее достойной смертью. И приготовился, подобно Марии Стюарт или Анне Болейн, достойно на эшафот взойти. Но портач-палач не дал незаконнорожденному отпрыску короля достойно смерть принять.

Три раза поднимал топор и все три раза ударял не в шею, а в затылок, унижая свою жертву. Крики несчастного недобитого Монмута вызвали негативную реакцию людей, пришедших глазеть на это зрелище.

Ну, все это значительно позднее будет, сейчас же не в меру влюбленный Карл II по целым, значит, дням, сидит у ног своей возлюбленной, предупреждая каждое ее желание, повинуясь ей беспрекословно, выполняя все ее капризы и, наверно, с такой же готовностью, подобно герою из новелл О’Генри, ринулся бы в поисках свежего персика в морозную ночь.

И неизвестно сколько сидел бы будущий король покорным теленком у юбок Люси Уольтерс, если бы не печальное известие: отца гильотинировали (слово-то какое! Гордитесь, господин Гильом, как Ваше имя на волнах революции в историю вынесли), время монархии приспело, и ему надо срочно приниматься за государственные дела. Трон свой законный английский завоевывать! Но там, конечно, еще волынка с этим троном будет. Не сразу «Москва строилась». Но Карл II времени даром не терял. Он во время этой волынки успел побывать попеременно в объятьях трех красавиц — графини Кэстльман, графини Честерфильд и девицы Гамильтон (не об Эмме Гамильтон здесь речь). И в объятьях этих красивых женщин забыл король объятья своей Люси, которая со временем до того деградировала, что простой шлюхой по рукам пошла: то с солдатами любви предается, то с поварами, а то и вовсе пьяная вдрызг одна на постели валяется. Сын Люси в это время графом Оркни стал, образование получил, а став графом Монмутом, и вовсе постарался свою непутевую матушку забыть. Король к нему, как к родному сыну, нимало с подозрительной родинкой на правой щечке не считаясь. Вот какой великодушный это был король. Его любвеобильное сердце принимало всех внебрачных детишек, даже когда его любовницы приживали их с другими любовниками, что еще не раз в жизни короля случится. И в этом отношении «рогоносец» Карл II абсолютно уникален. Мы его назовем «верующим рогоносцем». Знаете, дорогой читатель, есть Фома неверующий, который ни во что, даже в правду не верит. В отличие от него, Карл II верил всегда, что все внебрачные детишки, а было их у него четырнадцать штук, его отцовства. Он не протестовал против того, чтобы их узаконить и титулами герцогов наградить. Раз только возмутился и отказался у такой вот своей любовницы Барбары Пальмер пятого ребенка признать своим. Эта рыжеволосая любовница совсем расбасурманилась: то с канатоходцами спит, то с пажами чуть ли не на глазах короля, а потом заявляет: «А принимайте детей за своих, не интересуясь их настоящими отцами!» Это королю-то так сказать! Но давайте по порядку!

Король любил красивых, веселых, беззаботных женщин, таких, чтобы ни в политику не вмешивались, ни политическое тщеславие не проявляли. Занимались бы себе едино любовью и услаждали короля любовным наслаждением, ибо, как сказал Бюффон, «единственно что есть стоящего в любви — это ее физическая сторона». И таких любовниц было у короля три: Франциска Стюарт, Молли Дэвью и Нель Твин. К Франциске Стюарт, недалекой красавице, настолько красивой, что полупенсовые монеты, ходившие тогда в Англии, были точной копией ее физиономии, было особое чувство: постоянной влюбленности. Франциска любила игру в жмурки, бегала по дворцу, как по своему саду, строила карточные домики и глазки всем мужчинам, любила музыку и сама неплохо пела. Чего же еще надо? И кому нужна женщина — «синий чулок», типа маркизы Помпадур, иссушившая сердце и желания Людовика XV до такой уже степени, что он без отвращения не мог с ней в постель ложиться? Нет, любви должны сопутствовать легкость, юмор, смех, даже сарказм, а не ученые научные философские разговоры, ибо флирт и ум — совершенно несовместимы, как нам ни толкуют некоторые сексопатологи о преимуществе интеллектуальной женщины над пустышкой в делах эротики. Далеко не так на самом деле, и мудрость Клеопатры при ее чисто женской соблазнительности есть не что иное, как уникальное исключение. Словом, Карл II был безумно во Франциску влюблен. Она уничтожила в нем, как сказал один классик, «чувство скуки», ибо в обществе своей набожной, озабоченной, бесплодной жены король вечно скучал, а их совместное катание на лодке по озеру скорее напоминало поминки, чем увеселительное мероприятие. Франциска особой моральностью не отличалась, зато весьма горячим темпераментом, и иметь одного любовника — короля — ей показалось мало, и она начала свои ласки разделять между тремя: королем, его братом Яковом и его двоюродным братом Карлом Стюартом, герцогом Ричмондом. Через какое-то время и этого ей показалось мало и она взяла себе еще четырех: Бэкингэма, Мондевиля, Карлингтона и Дигбона. И все было бы хорошо и славно, и жить сразу с семью любовниками для темпераментной и находчивой Франциски — истинный пустяк. Но почему-то эта глупая красавица, головка которой была наполнена самыми вздорными вещами, умела внушать своим возлюбленным очень глубокие чувства, и они страдали от ее измен или от подозрений в них.

А особенно страдали два человека — сам король и его подданный, сэр Дигбон. Последний даже, не выдержав телесных и душевных мук от любви, покончил с собой, что Франциска довольно тяжело перенесла: уронила пару слезинок и отказалась от обеда. А король страдает страшно и, наверное, на почве постоянной неверности Франциски разыгрались бы на королевском дворе трагические события, если бы сама Франциска не прекратила муки короля. О, конечно не своим отказом от остальных любовников. Попросту, эта легкомысленная особа, скакавшая из постели одного мужчины в другую, вдруг глубоко и сильно сама влюбилась в герцога Ричмонда. И со взаимностью, представьте себе. Что там короли значат по сравнению с взаимной страстью и любовью своих подданных! Король, подозревая измену и не соглашаясь со своими «рогами», рвет и мечет и от ревности не только свои шелковые с королевской монограммой платочки рвет. Драгоценные вазы, как яички в руках повара, то и дело растрескиваются о королевский пол, а всегда вежливый и учтивый король, никому никогда невежливого и грубого слова не сказавший, вдруг тигром рычит. Ревностная ярость короля одолевает. Ну, влюбленным надо бы учесть эти муки короля, малость поостыть в любовном своем чувстве, инкогнито, что ли, друг с другом встречаться, а они совсем распоясались. И дошло уже до того, что эта самая Франциска в роскошном, подаренном королем дворце, начала отлынивать от любовных утех с королем. Ну там чаек, конечно, на китайском столике ему подаст, бисквиты какие к чаю и все. Сексуально — ходи король голодным. У нее мигрень вечная и постоянная. Король бисквит вяло жует, чело его нахмуренное, страшными подозрениями объятое. И вот раз, когда уж слишком бесцеремонно «несолоно хлебавшего» короля Франциска выпроводила за дверь, он вернулся через некоторое время, открыл дверь подделанным ключом и застал свою Франциску в объятьях Ричмонда. Он, конечно, смело поступил и в этом отношении превзошел французского короля Генриха IV, которого его министр Сюлли заставил открыть поддельным ключом дверь спальни его любовницы Габриэль, чтобы обнаружить в ней любовника. Король до спальни дошел, но сунуть ключ в замочную скважину не решился: «А вдруг любовница рассердится?» И возвратился к себе, предпочитая неизвестность горькой правде. Вообще же это, конечно, уже знакомая нам картина, когда короли поддельными ключами открывали внезапно спальни своих любовниц или жен и обнаруживали в них любовников. Вспомним, как наш Петр I, притворившись, что едет в Шлиссельбургскую крепость, возвратился внезапно, открыл дверь в спальню своей жены Екатерины I и обнаружил в ней Монса, которому голову, конечно, оттяпал и на публичное обозрение выставил, а потом заспиртовал и в той же спальне перед своей супругой поставил. Глазей теперь со своего ложа на заспиртованную голову своего любовника!

Ну, конечно, либеральный король с демократическими задатками, Карл II убивать ни любовника, ни неверную любовницу не стал. Он его посадил на три недели в башню. А по прошествии этого времени, когда король решил было простить Франциску, так ему ее общества не хватало, привлечь ее заново в свое ложе и уже начал в шкатулке рыться, какой бы бриллиантик негоднице выслать, ему вдруг вручают толстый пакет, перевязанный простым серым шпагатом и в нем он обнаруживает все свои подаренные когда-то Франциске драгоценности. Он кинулся в дареный дворец, а там Франциски нет. Она уже скачет со своим Ричмондом в Конт, спасаясь от преследований короля. Ну, погоню за ними король посылать не стал, он не Генрих IV, решивший войной на Испанию идти, потому что там его возлюбленная со своим супругом укрылась, он мудро решил: «Зачем бороться с такой жаркой любовью? Не лучше ли в ее угольках немного самому погреться?»

Король разрешил супругам Ричмонд (они обвенчались в Конте) беспрепятственно в Лондон вернуться, спокойно супругами жить, а если Франциске время от времени придет охота принять в своем ложе короля, что же, он не возражает, он тут как тут. Удивительна неуемность короля на почве эротики. Ему непременно надо было много разнообразных любовниц, которых легко и просто можно было бы оставить, чтобы новых взять. Недаром короля прозвали жеребцом Роули. Так назывался один из лучших королевских жеребцов. Король к этому прозвищу привык и сам охотно им пользовался. И когда ночью стучался в двери своих фавориток, то на вопрос: «Кто там?» отвечал: «Мадам, это сам старина Роули». Словом, супруги Ричмонд возвратились в Париж, а Франциска пуще прежнего за свои оргии принялась. Любовников, как перчатки, меняет, иногда и королю кое-что перепадает. Но, к сожалению, заболела оспой, и эта страшная болезнь личико ее, малость, и даже дюже, попортила и от красоты только и остались медные полупенсовые монетки с ее прежним изображением. Король, любящий все изящное и красивое, к рябоватой Франциске поостыл, перестал в ее альков хаживать, да и другие благородные сэры уже не считают за честь ночь с Франциской провести. Тогда она за низшую челядь принялась, которых бы ее лицо не очень отпугивало, а знатность, наоборот, притягивала, ну там конюхов, лакеев, пажей и прочих молодых и исправных физически и красивых внешне. Рогатый муж от этой эпидемии «рогачества» горюет и вскоре с горя умирает. В 1670 году. Король, как и полагается его величеству по отношению к своим подданным, вдову утешает, соболезнует, но на ночь у нее в алькове уже не намеревается оставаться.

А герцогиня Ричмонд, прожив после смерти супруга еще целых тридцать лет, весьма счастливой, богатой и веселой старушкой из жизни ушла. И был это пример, достойный подражания, когда жилось легко и весело и умиралось без горести, чего, конечно, каждому человеку стоит пожелать.

Раз светские дамы такие неверные и то и дело стремятся королю «рога» приставить, то он решил на этот раз взять себе любовниц из плебеек, ибо, как сказал писатель Карамзин, «и крестьянки любить умеют», а верны так гораздо больше светских дам. И взял себе двух актрис, Молли Дэвис и Нель Гвин. Актрисами они потом стали, а раньше проститутками были. И в этом нет ничего удивительного: история давно прославилась знаменитыми проститутками. Ох и трудна, дорогой читатель, биография этих актрис, а особенно Нель Гвин. Родилась она в 1650 году чуть ли не в лачуге и часто проворные крысы даже по ее ложу, из лохмотьев сооруженного, бегали. Никакого порядочного общества эта бедная девочка не имела: только крысы да пьяная мать, вечно ночью на полу храпевшая, днем по тавернам и матросским кабакам шастающая. И Нель растет, как цветок на помойке. Но и на помойке, с её разными испарениями навозными, оказывается, может цветок пышно расцвести, ибо к шестнадцати годам превратилась Нель Гвин в красавицу, да такую, что ее за красоту приняли в королевский театр апельсины продавать. Ну продает она там этот экзотический фрукт, а сама на королевскую ложу посматривает, не появится ли там еще более экзотический фрукт, сам король. И он однажды появился в обществе ослепительной, капризной рыжеволосой любовницы Барбары Пальмер. Нель как на них посмотрела, сердце ее словно клещами прищемило: так ей захотелось королевской любовницей стать. Но ее путь в ложе короля очень тернист будет, и пока там одни шипы, не розы рассыпаны: Она еще побывает любовницей двух Карлов, потом станет актрисой, поскольку актерский талант в ней обнаружится. В Англии раньше, как сейчас в Японии, женские роли исполнялись мужчинами. Россия тоже этот странный обычай переняла. И у нас матушка Елизавета Петровна очень любила самолично личики мужчин-актеров под женские расписывать. Губки своей ручкой им мазала, щечки розовила, в корсеты затягивала, а в одного такого актера, некоего Бекетова, даже влюбилась и быстро своим любовником сделала, и он разыгрывал свои комедии уже не на сцене, а в ложе царицы. Но Карл II решил произвести революцию в английском королевстве, хотя вообще-то он революции, которые его отца жизни лишили, не очень обожал. И он разрешил исполнять в английских театрах женщинам женские роли. И, конечно, моментально толпа талантливых актрис, преимущественно с улицы взятая, ринулась в королевские театры. И тут-то Нель Гвин продвинулась на три шага к своей карьере королевской метрессы. Она перед тем, как в королевский театр попасть, распевала песенки и плясала в различных тавернах перед пьяными матросами. И однажды, когда она распевала непристойные куплеты перед обезумевшими от восторга матросами, ее увидел лорд Дорсей (он любил под видом матроса таверны посещать. Обычай, хорошо описанный Виктором Гюго в его «Человек, который смеется») и, конечно, с места талант Нель Гвин оценил. Он предложил ей для начала стать его любовницей, а потом повел в королевский театр и оказалось, что у Нель действительно есть немалый актерский талант, правда, самостоятельно она свою роль выучить не могла, поскольку ни читать, ни писать не умела. Но ей наняли репетитора и тот читал ей роль, а она быстро ее заучивала на память. И потом, когда уже известной актрисой станет и драматурги начнут «под нее» свои пьески писать, этот метод не оставила. И он дал хорошие результаты — Нель так естественно играла свои роли, что, будь они выучены не на слух, а по бумаге, никогда бы ей не дойти до таких вершин естественности и простоты. Правда, амплуа у нее довольно ограниченно: она играла преимущественно веселых, лукавых гризеток и тут превзошла самою себя, ибо и играла самою себя. В жизни ведь тоже была весела, остроумна, легкомысленна и беспечна. Нота бене, это была единственная, наверное, в мире Королевская фаворитка, которую любил народ. В других королевских фавориток в любых частях света, народ камни бросал, с проклятьями на карету набрасывался, а Нель с восторгом принимал. И когда однажды по ошибке ее карету народ принял за карету другой фаворитки и начал бросать камни, Нель высунулась из окошка и весело закричала: «Люди, не сходите с ума. Это же я, Нель Гвин, королевская шлюха». Народ понял свою ошибку и восторженно приветствовал Нель. Пьесы с исполнением в главной роли Нель Гвин имели в Париже успех, но пока это ни на йоту не продвинуло ее к ложу короля.

Нель Гвин. Фаворитка Карла II. Она королю не изменяла, а подыскивала новых Любовниц.

Он почему-то заинтересовался не ею, а ее коллегой по искусству Молли Дэвис. Ее в свои апартаменты приглашает. Молли Дэвис славилась мастерским умением не только петь непристойные песенки, но и сопровождать их непристойными движениями, что, конечно, согласитесь, дорогой читатель, очень даже эротически возбуждает. Ни один приличный стриптиз в наше время не обходится без непристойных телодвижений, и пока стриптизерка свой лифчик или ниже лежащий неглиже скинет, сколько ей надо навертеться и накрутиться и задом и передом? Но мало кто, конечно, знает, что пионеркой в этом искусстве была Молли Дэвис, английская любовница Карла II. Нель Гвин завидует Молли и даже от зависти и ревности начинает ей вредить. Узнав, что Молли снова приглашена в апартаменты короля и даже на ночь, она насыпала ей в чай сильно действующее слабительное средство: «Что, удалась ночь с королем, если каждую минуту в туалет надо было бегать?» — наверно злорадствовала. Но эта ли, другая ли ночь, удалась все-таки, если уже дочь от короля Молли родила и назвала ее громко: Мария Тюдор. Но вот король и на Нель свое милостивое внимание обратил и ее своей любовницей сделал, а уж она постаралась, чтобы быстро из постели короля не выскочить: всегда ровна, всегда весела, услужлива, остроумна и совершенно бескорыстна. И даже рожает королю сына, что для него, имеющего бесплодную жену, бальзам на королевские раны. Она показывает ребенка королю и говорит: «Ваше королевское величество, вот ваш ублюдок». «О боже, как ты выражаешься о моем сыне?» — возмутился король и быстро ребенка усыновляет и он становится «сыном короля», в отличие от законных детей, которых нет, но назывались бы они «детьми Англии». Словом, бастард стал милордом Берфордом, а второй родившийся от короля сын Нель Гвин — милордом Боклерком. И Нель Гвин, приказывая мамке, принести дитятю для кормления (кормила сама), с гордостью говорила: «Голубушка, принесите мне милорда Берфорда» или «Вы сменили пеленки милорду Боклерку?» Но вообще-то Нель своего старшего сына называла Карл IV, намекая на двух ее любовников Карлов и короля, сын был четвертым Карлом.

Король прямо запутался с этими Карлами. Подумать только: из четырнадцати незаконнорожденных его детей добрая половина была Карлами. Нель живет теперь в купленном королем роскошном особняке и получает вполне приличную зарплату: пятьсот фунтов стерлингов в год. Театр ей можно оставить. Скоро король еще выше оценил услуги Нель и увеличил ей пенсию ровно… в сто двадцать раз, платя ей уже шестьдесят тысяч фунтов стерлингов в год. Она не зазналась, даже когда особняк от короля получила и оборудовала его со всем богатством своей фантазии. С Нель Гвин король никогда не скучал. Она поднимала его настроение, веселила, и в этом отношении ее роль для истории, конечно, очень даже положительная. И в связи этим мы вот задумались над предложением хорошего историка, правда, с незвучной фамилией Кондрата Биркина, предложившего какой-нибудь чувствительной женщине в будущем написать о хороших и плохих куртизанках. Ну прямо по стишку Владимира Маяковского получается — «Что такое хорошо, а что такое плохо». И невдомек этому историку, что такое деление на «черное» и «белое» совершенно невозможно. И для кого «хорошо или плохо»? Для короля? Для его подданных. Для народа? Для государства? Это правда, фаворитки очень большую роль играли в жизни монархов. Но как тут зерно от плевел отделить? «Один любит арбуз, другой свиной хрящик», — говорит китайская поговорка об абсолютной несовместимости вкусов. Здесь ведь все по философии негра Кали получается: «Если у Кали кто коров крал — это плохо, а если Кали у кого корову украдет, это хорошо». Да и само понятие куртизанки давно и однозначно заклеймено: «Низкая душа шлюхе хороша», — сказал Брантом. Не бывает, словом, хороших, моральных, нравственных шлюх. Здесь ведь все зависит от индивидуального вкуса потребителя, и если один считает, что рождение куртизанками королевских отпрысков (а бывало и до восьми от одной особы доходило) это хорошо, а другой осудит светскую львицу, ходящую с вечно вздутым животом, — оба будут правы. Ибо не удастся, вот так за здорово живешь, заявить во всеуслышание: эта фаворитка хороша, потому как женщина она плодовитая, а та плоха, поскольку детишек королю не рожает, едино казну раскрадывает.