Великие судьбы русской поэзии: Начало XX века
Шрифт:
Белая берёзка – это тоже из константиновского детства, откуда увела Сергея нелёгкая, гораздая на подвохи и соблазны жизнь, увела, как прежде уводила деда, отца… И уже потом в духоте, в тесноте городской явились воспоминания, как тоска по этой берёзке, по детству, по доброму, милому, навсегда утраченному краю. Явились и заполнили образовавшуюся с уходом сердечную пустоту, и назывались теперь стихами.
И по этим стихам, как по едва заметной стёжке, можно было теперь вернуться и на луговое раздолье, и в бурлящую чувствами юность и в звенящее радостью детство.
Вот и в стихотворении с нарочито грубым названием, но исключительно нежным по звучанию, поэт описывает светлую, романтичную и чуть грустноватую историю своей первой влюблённости:
СУКИН СЫН
Снова выплыли годы из мракаИ шумят, как ромашковый луг.Мне припомнилась нынче собака,Что была моей юности друг.Нынче юность моя отшумела,Как подгнивший под окнами клён,Но припомнил я девушку в белом,Для которой был пёс почтальон.Не у всякого есть свой близкий,Но она мне как песня была,Потому что мои запискиИз ошейника пса не брала.Никогда она их не читала,И мой почерк ей был незнаком,Но о чём-то подолгу мечталаУ калины за жёлтым прудом.Я страдал… Я хотел ответа…Не дождался… уехал…И вот Через годы… известным поэтомСнова здесь, у родимых ворот.Та собака давно околела,Но в ту ж масть, что с отливом в синь,С лаем ливисто ошалелымМеня встрел молодой её сын.Мать честная! И как же схожи!Снова выплыла боль души.С этой болью я будто моложе,И хоть снова записки пиши.Рад послушать я песню былую,Но не лай ты! Не лай! Не лай!Хочешь, пёс, я тебя поцелуюЗа пробуженный в сердце май?Поцелую, прижмусь к тебе теломИ, как друга, введу тебя в дом…Да, мне нравилась девушка в белом,Но теперь я люблю в голубом.Влюблялся Есенин ещё не однажды, и каждый раз ему казалось, что – впервые, настолько быстро улетучивались из памяти прежние романы, так и не ставшие судьбой.
«Женщины, – по свидетельству Городецкого, – не играли в его жизни большой роли». Появлялись. Исчезали. И всякая взрослая влюблённость Сергея Александровича, в отличие от юношеской, действительно первой, неизменно ассоциировалась для поэта уже не с белым, а с голубым – цветом сияющего полдня:
Заметался пожар голубой,Позабылись родимые дали.В первый раз я запел про любовь,В первый раз отрекаюсь скандалить.Был я весь – как запущенный сад,Был на женщин и зелие падкий.Разонравилось пить и плясатьИ терять свою жизнь без оглядки.Мне бы только смотреть на тебя,Видеть глаз злато-карий омут,И чтоб, прошлое не любя,Ты уйти не смогла к другому.Поступь нежная, лёгкий стан,Если б знала ты сердцем упорным,Как умеет любить хулиган,Как умеет он быть покорным.Я б навеки забыл кабакиИ стихи бы писать забросил.Только б тонко касаться рукиИ волос твоих цветом в осень.Я б навеки пошёл за тобойХоть в свои, хоть в чужие дали…В первый раз я запел про любовь,В первый раз отрекаюсь скандалить.Где бы Есенин ни жил, мысли его постоянно возвращались на родину. У человека, по существу, одинокого и бесприютного, было одно-единственное пристанище, куда поэта всегда тянуло, и которому он оставался верен всю жизнь – село Константиново, место его появления на свет.
Как раз в ту пору, когда он с Асейдорой Дункан колесил по планете, объедаясь и опиваясь на роскошных банкетах, в России свирепствовал голод, доходивший до людоедства. А в Константиново засушливое лето обернулось ещё одним несчастьем – при пожаре за каких-то два часа сгорело около 200 крестьянских дворов, и среди них дом его родителей. Когда по приезде Сергей Александрович навестил родное село, то обнаружил по соседству с пепелищем крошечный домишко, построенный ими на полученную страховку…
Сестра Катя уже год, как находилась в Москве, получая от Сергея Александровича посылки из Европы и Америки. Посылками он обеспечивал мать и отца, вернувшегося в родное село сразу после закрытия магазина. Ещё мальчишкой вывезенный в Москву, оторванный от деревенского уклада, не обладавший навыками крестьянского труда, был Александр Никитич теперь никудышным помощником своей жене в её хлопотах по хозяйству, едва ли ни обузой. Делал, что мог и как мог, и, ощущая свою никчёмность, тосковал. Тоже – поломанная городом судьба, тоже – трагедия.
Стихов сына не понимал, но, видя, что Сергею сопутствует успех, интересовался – понимает ли кто их? На что сын отвечал полушутливо, мол, поймут его лет через сто. А вот неграмотная мать, может быть, благодаря своей песенной натуре, была на поэзию куда восприимчивее мужа. Стихотворения сына запоминала с голоса и нередко напевала, ко всякому подобрав свой никому неведомый мотив.
Отлично сознавая отцовскую беду и понимая, как трудно матери, Сергей Александрович пришёл к выводу, что все заботы о родителях и сёстрах теперь должен взять на себя, и было это, конечно же, совсем нелегко для молодого человека, живущего на гонорары и не имеющего собственного угла. Вот Есенин и пораскинул умом, как тут свести концы с концами.
И прежде всего, конечно, подумал о своей любимице – младшей сестрёнке Шурочке. Она тут, от нечего делать, уже дважды проучилась в четвёртом классе Константиновской школы и потом ещё целый год болталась без всякого дела. И решил он забрать её к себе в Москву. Дескать, будет заниматься у Асейдоры и там же в балетной школе, являющейся интернатом, проживать. Старшая же сестра Катя поселится у Бениславской, с которою он в эту пору сожительствовал. Ну, а чтобы родители могли построиться, поэт взялся регулярно высылать им деньги. С его посещения они и приступили к строительству нового дома взамен сгоревшему.
Во время частых отлучек поэта на Кавказ, его издательскими и гонорарными делами занималась Галина Бениславская. Под её попечительство попали и сёстры Есенина, и его осиротевший двоюродный брат Илья, которого он тоже забрал в Москву и устроил в Рыбный техникум. В общежитии Илья только ночевал, а всё свободное время проводил в Брюсовском переулке, где располагалась комната Галины. Похоже, что эта не венчанная и не расписанная жена Сергея Александровича была более женой, чем все его законные жёны до и после. Так уж любила. Ну, а поэт набирался новых впечатлений, трудился над стихами и не забывал отправлять в голодную Россию посылки с фруктами – родителям, сёстрам и Галине…
Московские собутыльники Есенина, разумеется, скучали; и не столько по его распахнутому сердцу, сколько по широкому карману. Вот и стали наведываться к поэту на Кавказ, и всюду, куда бы он ни поехал. Забулдыги и прихлебатели хорошо знали, как он удобен в пьяном виде. Стоило его напоить, как все они могли неделями и месяцами жить и выпивать за его счёт.
Опять и опять оправдывая свою красноречивую фамилию, увязывался за поэтом Иван Приблудный. Из писем Сергея Александровича к Бениславской легко представить себе, что это был за человек. Впрочем, в этих письмах фигурируют и прочие его «друзья»: «Гребень, сей Приблудный пускай вернёт!.. Потом пусть он бросит свою хамскую привычку обворовывать близких. Да! Со «Стойлом» дело не чисто. Мариенгоф едет в Париж. Я и вы делайте отсюда выводы. Сей вор хуже Приблудного. Мерзавец на пуговицах – опасней, так что напрасно радуетесь закрытью. А где мои деньги? Я открывал Ассоциацию не для этих жуликов».
А двумя месяцами раньше в письме к той же Бениславской: «Вчера Приблудный уехал в Москву. Дело в том, что он довольно-таки стал мне в копеечку, пока жил здесь. Но хамству его не было предела. Он увёз мои башмаки. Не простился, потому что получил деньги. При деньгах я узнал, что это за дрянной человек… Всё это мне ужасно горько. Горько ещё потому, что он треплет моё имя. Здесь он всем говорил, что я его выписал. Собирал у всех деньги на мою бедность и сшил себе костюм».
Спасаясь от желающих с ним «пообщаться» да и от собственного безволья, Сергею Александровичу приходилось идти на всевозможные хитрости и уловки. Так в пору проживания в Батуми у его давнего друга Льва Повицкого, тот всякий день, уходя на службу, попросту запирал Есенина у себя в квартире. Там «под домашним арестом» и была написана «Анна Снегина».
По возвращении Сергея Александровича в Москву ему предложили прочитать поэму в «Перевале». Восприняли холодно.
Такое случалось со многими крупными поэтами во все времена: едва они дорастали до классической ясности и простоты, как разочарованная публика переставала ими восхищаться. А тут у «перевальцев» даже возникла идея обсудить прочитанное. Но Есенин не согласился: «У меня нет времени слушать ваше обсуждение. Вам меня учить нечему, все вы учитесь у меня». Такая вот гордая, исполненная внутреннего достоинства позиция, хотя, может быть, и не самая плодотворная.