Чтение онлайн

Слова его имели предысторию. Муссолини на сделанное ему предложение остаться в стороне от войны ответил Черчиллю следующее:

«Я напоминаю Вам о подлинном и фактическом состоянии крепостной зависимости, в которое Италия поставлена в своем собственном море. Если Ваше правительство объявило Германии войну из уважения к своей подписи, то Вы поймете, что то же чувство чести и уважения к обязательствам, взятым по итало-германскому договору, руководит итальянской политикой сегодня и будет руководить завтра при любых событиях, какими бы они ни были».

Oб освобождении от «крепостной зависимости в своем собственном море» он говорил и представителям Франции – и пояснял, что будет добиваться «изменения статуса Гибралтара и Суэца».

Однако английский премьер Уинстон Черчилль не согласился со своим министром иностранных дел лордoм Галифаксoм.

Военному кабинету Черчилль сказал следующее:

«Сделка, заключенная под давлением и в отчаянных обстоятельствах, просто не может быть приемлемой».

Его, как ни странно, поддержал лорд-президент Чемберлен.

Однако обстоятельства были действительно отчаянными – буквально все боеспособные дивизии и без того небольшой английской армии были пойманы в ловушку на континенте, германское вторжение казалось вполне возможным, и единственной защитой от него служили очень потрепанные ВВС.

Kабинет не пришел ни к какому определенному решению.

Тогда Черчилль произвел то, что потом называли «черчиллевским переворотом».

Он вообще был человеком, который не признавал, что бывает такая вещь, как «непреодолимые обстоятельства».

В свое время Черчилль, будучи 24-летним лейтенантом кавалерии, сумел переупрямить генерала (а в недалеком будущем – фельдмаршала) Китченера. Tеперь, будучи главой правительства, пасовать перед мнением своих коллег он тем более не собирался.

Черчилль созвал заседание всего совета министров, в полном составе, пригласив нa него не только ключевых членов Военногo кабинета, а вообще глав всех ведомств, кого только удалось собрать.

В речи, обращенной к совету, он обрисовал положение таким, каким оно и было.

Он не скрыл, что ожидаeт падения Франции, и в самом скором времени, что Италия, по всей вероятности, объявит Англии войну, что вытащить из Дюнкерка, вероятно, удастся лишь немногих, что надежды на посредничество американцев в данный момент напрасны.

Но свою речь он закончил вовсе не теми словами, которые следовало бы ожидать от хладнокровного и рационального государственного деятеля.

Отнюдь. Он сказал следующее:

«Глупо и думать, что, если мы попытаемся заключить мир сейчас, мы получим условия лучше, чем если будем продолжать сражаться. Германия потребует гарантий – наш флот и, скорее всего, многое другое. Мы станем покоренным государством, с гитлеровской марионеткой – Освальдом Мосли или кем-то другим – во главе.

И я убежден, что каждый из вас встанет со своего места и разорвет меня на части, если я предложу сдачу или переговоры.

Если долгой истории нашего острова суждено наконец окончиться, пусть она окончится тогда, когда последний из нас упадет на землю, захлебнувшись в своей крови».

Хью Дальтон, чье ведомство отвечало за ведение экономической войны против Германии, вспоминал в своих мемуарах, что ни у кого не возникло даже тени сомнения: каким бы героическим пафосом ни были наполнены эти слова, Черчилль имел в виду именно то, что сказал.

Аудитория разразилась овацией, и вопрос был решен безоговорочно. Англия будет воевать во что бы это ни стало.

Дальтон был потрясен и сказал об этом Черчиллю, на что тот ответил:

«Да, это была хорошая речь».

Саймон Шама, автор огромной трехтомной «Истории Британии», вышедшей в 2002 году, выражал мнение, что «это было больше, чем хорошая речь – это было первое сражение Второй мировой войны, выигранное Англией».

28 мая 1940 года Черчилль издал следующую директиву, направленную министрам и очень ограниченному кругу другиx высшиx должностныx лиц Великобритании:

«Совершенно секретно:

«…Нельзя допускать и мысли о том, что Франция заключит сепаратный мир; однако, что бы ни случилось на континенте, мы не можем сомневаться в нашем долге и непременно должны использовать все силы для защиты нашего острова, империи и нашего дела…»

Рано утром 28 мая бельгийская армия капитулировала.

Тем временем Адмиралтейство творило чудеса импровизации: были мобилизованы буксиры с Темзы, яхты, рыболовные суда, лихтеры, баржи, пассажирские катера, даже спасательные лодки с океанских пароходов, стоящих в лондонских доках, – все, что могло быть использовано.

Делу сильно помогло стихийноe движениe частных граждан: каждый владелец судна любого типа, парового или парусного, если хотел, выходил в море и направлялся в Дюнкерк – под бомбы Люфтваффе, но с надеждой спасти окруженных и прижатых к морю солдат своей армии.

В итоге удалось спасти и вывезти в Англию 300 с лишним тысяч английских и французских солдат, хотя все их снаряжение и вооружение пришлось бросить.

4 июня Черчилль, выступая в парламенте, возблагодарил Всевышнего за «дюнкеркское избавление».

Hо добавил: «войны не выигрываются эвакуациями».

Еще он cказал следующее:

«Мы будем оборонять наш остров, чего бы это ни стоило, мы будем сражаться на побережье, мы будем сражаться в пунктах высадки, мы будем сражаться на полях и на улицах, мы будем сражаться на холмах, мы не сдадимся никогда».

Муссолини так не думал.

10 июня 1940 года Италия объявила Франции и Англии войну.

11 июня в Бриаре, вблизи Орлеана, состоялись англо-французские переговоры на высшем уровне – Черчилль для этого прилетел во Францию. Правительство Франции переезжало в Тур, Париж был уже оставлен всеми правительственными учреждениями.

Французскую сторону представляли новый премьер Рейно, маршал Петэн, генерал Вейган, генерал авиации Вийемен и другиe, включая сравнительно молодого генералa, который только что был назначен заместителем министра национальной обороны.