Чтение онлайн

— Ао! — машинально произнес Вовка.

Тёплым летним вечером на Юго-Западе столицы, в маленьком скверике, стиснутом стенами домов нового жилого массива, на скамейке, выкрашенной в стандартный зелёный цвет, сидел человек. Хотя прошедший день выдался на редкость жарким, на нём был серый пиджак с коричневым не в тон галстуком и безукоризненно белая, сильно накрахмаленная сорочка. Неуверенное, немного детское выражение белёсых глаз выдавало близорукость, а полоска на переносице свидетельствовала, что он лишь недавно снял очки, которые торчали из нагрудного кармана пиджака. Во всём его облике было что-то от машины, остановившейся на минуту лишь для того, чтобы вновь начать размеренное движение. Человек находился в том состоянии, которое принято называть задумчивостью, и редкие прохожие лишь слегка нарушали его спокойное блаженство. Прошедший день, как и многие другие, был бы ничем для него не примечателен, это был бы один из тех дней, которые пролетают так быстро, что от них в памяти остаётся серая пелена, однако странности для Станислава начались с самого утра.

Мысли томно брели, изредка спотыкаясь о декорации окружающей среды. Неожиданно на пути возникло какое-то препятствие, оно быстро оформилось и приняло вид упитанной и ухоженной крашеной блондинки с ярко намазанными губами. «Торговка, наверное, какая-нибудь», — подумал он, и тут же одёрнул себя: «Какое я, собственно, имею право не уважать работников торговли? Не все же они воры, в конце концов…»

Работник торговли медленно продефилировала мимо, окинув его презрительным взглядом, и уселась на другой конец скамейки, зажав между ног большую, плотно набитую хозяйственную сумку. Покой был нарушен. Предметы вокруг приобрели чёткие очертания.

Неподалёку в песочнице играли дети. Песок в дощатый квадрат взрослые дяди забыли насыпать, и ребята что-то увлечённо чертили на остатках песка прошлых сезонов. Гомон их разносился на всю округу и Стас подивился, как он не слышал его раньше. Впрочем, слов было не различить, голоса как-то странно переплетались, кружились в вечернем воздухе, то звучали резкими мальчишескими диссонансами, то вдруг сливались в удивительные, почти музыкальные гармонии, будто здесь играли не карапузы родного двора, а хор мальчиков а капелла…

«А ведь они говорят не по-русски, — прислушавшись, понял он, — Итальянский? Испанский? Наверное, дети каких-то иностранцев, здесь на Юго-Западе их много, словно финнов в Ленинграде. Нет, наверное, все-таки, итальянский…» Женщина с сумкой тоже с любопытством разглядывала шумную компанию. Дети становились всё возбуждённее, прутики так и летали по песку, но странное дело, гармония в звучании голосов усилилась, каким-то непонятным образом перешла в настоящую полифонию. Лишь чьё-то одно звонкое сопрано всё пыталось выпрыгнуть из общего потока, но постепенно и его вовлекла звенящая стремнина голосовых аккордов. Пение — а в том, что это было именно пение, Станислав уже не сомневался — продолжалось, достигло вершины напряжения и завершилось потрясающей красоты и выразительности, с удивительными переходами, арией того самого звонкого голоса, который сперва как бы спорил с остальными. И — словно отрезало. Чудо кончилось. Дети опять были обыкновенными детьми, они смеялись и о чём-то весело перешёптывались. Главный солист — крепыш лет пяти-шести подбежал к скамейке и вежливо осведомился «который час».

— Так, вы не итальянцы? — спросил Стас.

— Странный вопрос, — очень по-взрослому отреагировал мальчик. — Конечно, мы русские, как и вы.

— А что вы такое пели?

— Мы не пели, а обсуждали одну небольшую проблему.

— Проблему? Вот интересно? Какую же, если не секрет?

— Да, поспорили с ребятами о музыкальной гармонизации общей теории относительности.

— Гармонизации чего?

— Общей теории относительности. Это теория тяготения Эйнштейна. Да вы, наверное, слышали…

Такая речь из уст шестилетнего поразила даже видавшую многие виды женщину с напомаженными губами. И случилось невероятное — судорожно всхлипнув, она обхватила ручонки мальчика своими толстыми пальцами с яркими ногтями и вкрадчиво спросила:

— Чьи же вы такие будете?

— Мы не чьи, — обиделся крепыш, — Мы сами по себе!

— Господи, да родители у вас есть?

— Есть, конечно, мы вон в том доме живём! — Гошка, высвободив, наконец, руки, указал на дом в конце улицы.

Дом был самый обыкновенный: девятиэтажный, серый с балконами и плоской крышей.

— И кто же вас всем этим премудростям обучает? — спросил Гошу человек в пиджаке.

— Папа, тётя Лена и Света, ну и другие…

— Мучают детей! — возмущённо сказала блондинка. — Все стремятся вундеркиндов каких-то сделать! Лишают детства! Возмутительно! Да таких родителей надо…

Мальчишка давно понял, что незнакомая тётя любит поговорить. В этот момент он заметил своего недавнего знакомого, тот неуверенно жался возле ровно подстриженных кустов и не решался подойти к ребятам.

— Во-овка! — крикнул Гошка через весь двор, — ОА! — и умчался встречать нового друга. Вслед за ним поднялся и человек в пиджаке, молча кивнул на прощание работнику торговли, продолжавшей свой монолог в гордом одиночестве.

По пути к дому Стас уже забыл этот эпизод, но сидя в ванной, почему-то с досадой подумал, что напрасно не спросил, на каком же, собственно, языке дети обсуждали свои проблемы.

Странности начались с самого утра.

Яркий солнечный свет заливал комнату. Он знал это, хотя ещё не открыл глаз. Вешнее светило порядком припекало, а теплота, волной окатившая лицо, едва он повернулся на бок, подтвердила эту первую ясную мысль после крепкого сна.

— Утро! Пора! Ещё три секунды и раздастся гудок. Раз! Два! Три!

Да, он не ошибся. Год специальной подготовки не пропал даром.

«Вставай, вставай, дружок!» — пропели ветхозаветные часы столь же старинную песенку.

Велеслав любил старину и ненавидел синтетику. Откинув верблюжье одеяло, свесил ноги с ложа, угодив точно в тапочки. Зевнул, потянулся всласть, разведя могучие руки… Бросил взгляд на стену. Так и есть. Ровно семь.

Сегодня он получит новое задание. И всё завертится, закружится вновь…

Но вдруг неясный, едва различимый запах тревоги заставил его резко вскочить — рука сама легла на пульт, а мгновение спустя там загорелся красный огонёк экстренного вызова.

— Преступно, но гениально! — заметил Стремг и добавил решительно. — Мне приходится настаивать на уничтожении комплекса и самой идеи.

— Позвольте, вы отказываетесь от бессмертия? — изумился Андерс, — Не пугайте меня! Неужели звёзды истребили в вас романтику?… Нет, о ликвидации «Истока» не может быть и речи. Я не пойду ни на какие уступки, а комплекс без санкции Большого Совета вы не имеете права тронуть и пальцем. Человечество ещё поставит мне памятники.

— Вы больны, Андерс! У вас есть ещё восемь часов, чтобы заявить о себе в Генетический Контроль.