Чтение онлайн

Духота, выдохнул он. Какая, к черту, работа?

И услышал голос Кубыкина.

Голос у начальника базы был замечательный. Редкого безобразия голос, то срывающийся на фальцет, то гудящий, как труба, которую, даже не зная, что это такое, смело можно назвать иерихонской.

– Тама вон! – ревел Кубыкин, трясущимся пальцем тыча в сторону речки, впадающей в море рядом с кухней. – Тама вон! Молния! Как ручей огненный, а потом в шар свернулась! Я так и подумал – Солнце! Ведь не бывает молний таких. А раз жив, кинулся к берегу, вот, думаю, рыбки наглушило. А там… ничего! – Голос Кубыкина взвился, зазвенел как струна, окончательно теряя какую бы то ни было связь с его громоздким тяжелым телом. – Ну ничегошеньки!

Ванечка лениво отозвался:

– Как шар говоришь? А диаметр?

– Большой такой. Ну, с метр, наверное.

– Анфед! Посчитай, – попросил Ванечка.

– Я уже посчитал, – меланхолично отозвался Анфед. – Таких не бывает.

– Слышал? – спросил Ванечка. – Не бывает таких, Кубыкин. Анфед посчитал.

– Ученые! – обиделся Кубыкин. И побагровел, враз налился предгрозовым раздражением. – А вот встать всем! А вот веники ломать для бани! По пять штук с каждой души, иначе с базы не выпущу!

Конечно, можно было спросить: а зачем столько веников, если через неделю базу все равно закроют на зимний сезон, но Кубыкин так откровенно ждал вопросов, что никто спрашивать не стал. Только Веснин, выбравшись из палатки и подойдя к Кубыкину, пообещал:

– Наломаем.

Кубыкин нехорошо обрадовался:

– И территорию! Тогда уж и территорию!

– Да что территорию? Какую территорию?

– Нашу! Очистить! Подмести! Все вокруг загадили.

– И территорию уберем, – примирительно заметил Веснин.

Не встречая сопротивления, Кубыкин заметался:

– А тряпка на кустах? Вон тряпка! Чья?

– Это кухонное полотенце. Я уберу.

– Давайте лучше чай пить, – предложила Надя.

Перед Анфедом и Ванечкой Надя в общем не стеснялась, разгуливала в очень открытом купальнике, но Кубыкин ее пугал – она сразу накинула халатик. Ванечка даже обиделся. Он не хотел, чтобы дура Надя вела себя по-умному. Это путало его представления о мире. Вот с таких, что ли, как Ванечка или Анфед, писать людей будущего? Глянув на кругленькое личико Ванечки, на его аккуратные, тонкие, почти птичьи усики, Веснин ощутил неприязнь – Ванечка ему не нравился. Вот живет человек, в сущности, неплохой, успешный, – диссертацию защитил, напечатал десяток интересных работ, а всем до него как до лампочки. А вот Анфед – типичный неудачник, но при этом все знают, случись что такое, на него можно положиться, он и в воду нырнет и в огонь залезет…

К черту! Это я от духоты бешусь.

Подлесок и сосны медленно затягивало дымкой.

Потемнели стволы, растаяла серебристая паутина, темное небо налилось изнутри лихорадочным смутным светом – бесшумным, призрачным, странным. Над Искитимом и над Улыбино давно хлестал жуткий дождь, а над базой все еще ворочалось электрическое томление. Ткнуть бы тучу, чтобы немедленно пролилась.

– Интересно, – вслух удивилась Надя, поднимая на Веснина смеющиеся глаза, – вот если бы сбывались тайные желания, хорошо бы это было?

– Конечно, хорошо, – незамедлительно отозвался Анфед и для убедительности прищелкнул пальцами. – Р-р-раз, и готово!

Он не пояснил, что значит это «р-р-раз», но все почему-то посмотрели на Надю, и она запахнула на груди халатик, а Кубыкин от напряжения рот раскрыл.

– А вот исполняйся наши тайные желания, – повторила Надя, – вот ты, Анфед, ты бы чего пожелал?

– Леща! – ни секунды не потратил на размышления Анфед и, уловив двусмысленность своего тайного желания, поправился: – Крупного речного леща. Вот от сих до сих. Чтобы я его от хвоста до обеда чистил.

Анфед помолчал и вздохнул печально:

– Только таких лещей не бывает.

Ослепительная вспышка полыхнула в сухом вечернем небе, ярко высветила палатки, кружки с чаем, костерок. Надины вопросы почему-то заинтересовали Кубыкина, он смотрел на нее жадно, масса сомнений мерцала в черных выпуклых глазах, как козырьками прикрытых крыльями могучих бровей.

– Кубыкин, а, Кубыкин? – пожалела его Надя. – Вот если бы наши желания исполнялись, ты бы чего пожелал?

– Ну, как… – пожевал толстыми губами Кубыкин. – Авторитета… И, опять же, территории чистой… Еще палатки убрать до дождей… Они же как паруса, снимай их потом под ветром… – Кубыкин неопределенно повел перед собой короткой толстой рукой, а про себя подумал: «…и чтобы вы, дураки, веру знали в Кубыкина! Кубыкин не подведет, Кубыкин правду любит. Этот шар огненный, – я видел его. Не меньше метра диаметром…»

– Ванечка, – не унималась Надя. – А ты что молчишь?

Ванечка недовольно повел загорелым плечом:

– Увольте. Эти ваши фантазии.

И Веснин с новой силой почувствовал непреодолимую неприязнь к Ванечке, к его аккуратным тоненьким усикам, к уклончивому, часто равнодушному взгляду. Почему-то припомнилась зимовка на острове Котельном, было в его жизни такое. Там на станции оказался такой же вот чистенький аккуратист из Вологды – радист. Беленький, даже белесый. Как недосушенный гриб. В Вологде оставил жену, получал от нее радиограммы, но ни на грош ей не верил. За обедом, да и просто на дежурстве всем нервы тянул: дескать, как они там, все эти наши жены-сучки? Настроение у всех падало, стоило радисту открыть рот. Пришлось отправить его назад, на Большую землю.

Анфед вдруг хихикнул.

– Ты чего? – удивился Кубыкин.

– А есть у меня еще одно желание.

Все посмотрели на Анфеда.

Он застеснялся, но победил себя:

– Ногу… Сломать…

– Анфедушко! – протянула Надя. – Зачем?

– Ну как зачем, – совсем застеснялся Анфед – Это ж, считай, почти три месяца свободного времени. А если хорошо сломать, так все пять. И больничные идут, и на картошку не отправят. У нас один чудак так поломался, что, пока его лечили, докторскую написал.

Надя повернула смеющееся лицо к Веснину:

– А вы, товарищ писатель? Вы что хотите сломать?

– Судьбу, – хмыкнул Веснин.

– Есть причины?

– У кого их нет?

– Это вы за себя говорите, – ядовито ухмыльнулся Ванечка.

А дура Надя улыбнулась. Хорошо улыбнулась, без насмешки, будто поняла что-то. Веснину даже легче стало. Он всегда был такой: никакая ругань на него не действовала, но похвала, доброе слово… Даже подумал: может, все-таки прав Серов? Может, не с блокнотом надо прятаться в глухомани, а плюнуть на все и опять смотаться на Север? Да и в пустыне не скучно. Куда-нибудь в Учкудук. Забыть про черные дыры, квазары, метагалактики, забыть о пришельцах с Трента, выбросить из головы дурацкие космические теории. А еще закрутить роман… Он покосился на Наденьку… На пришельцах, что ли, стоит наш мир?

И почему-то вспомнил Савела Харина.

Савел Харин, художник-любитель, точнее любитель всех на свете художеств, бородатый, как старообрядец, и такой же замкнутый, еще до Отечественной войны попал на Север. Там ему дали лавку – торгуй, стране пушнина нужна. Савел сразу решил сделать лавку коммунистической: приходи, бери, что нужно, рассчитаешься, когда сможешь. И приходили. И брали. И рассчитывались, когда могли. Только придирчивым ревизорам начинание Савела не пришлось по душе – перевели его в начальники Красного чума. Вот тогда Савел и открыл для себя существование живописи, или того, что он сам считал живописью. На Красный чум приходило несколько иллюстрированных журналов. В них впервые увидел Савел Трех богатырей, и несчастную Аленушку, и печальное Не ждали, и даже веселую Девочку на шаре, а не только с персиком. Всё, абсолютно всё приводило Савела в восхищение. Рисунок какого-нибудь Коляна Притыркина из села Ковчуги порождал в нем не меньшую эмоциональную бурю, чем Брахмапутра кисти Николая Рериха. Когда возмущенные посетители Красного чума начинали допытываться – однако где картинки? кто вырезал из журналов все цветные картинки? – Савел бесхитростно раскрывал толстые самодельные альбомы: да вот они, картинки, никуда не делись, все здесь! Раскрывай любой альбом и любуйся! Он всерьез считал, что поступает правильно, но Красный чум у него все-таки отобрали.