Великий Краббен
Шрифт:
Переступив порог, Агафон молча кивнул и поставил у ног транзисторный приемник «Селга», с которым не расставался ни при каких обстоятельствах.
«И мир всегда на виду, – так он объяснял свою привязанность к приемнику, – и мне помощь. Вот буду где-то один, в расщелине, в распадке, в бамбуках, на тропе, и станет мне, не дай Бог, нехорошо – так по шуму меня и найдут, по веселой песенке Пугачевой!»
«Ерунда! – не верил Мальцеву Серп Иванович. – Упадешь в распадке, не дай Бог, так уже через сутки все батарейки сядут!»
«А я их часто меняю», – строго ответствовал Агафон.
– Коровы нет, – пожаловался, помолчав, Мальцев. – Как с ночи ушла, так и нет. Бегай за ней, будто не я хозяин!
– Да чему мы в этой жизни хозяева? – лицемерно вздохнул Сказкин. – Тьфу, и нет нас!
– Ты, Серп, вроде как с океана шел. Не встретил корову?
– Встретил… – все так же лицемерно вздохнул Сказкин.
А я обернулся и, чтобы не тянуть, чтобы не мучить горбатого Агафона, ткнул кулаком в сторону стола:
– Твоя?
«…на этом, – негромко сообщила „Селга“, стоявшая у ног Агафона, – мы заканчиваем наш концерт. До скорой встречи в эфире!»
И смолкла.
Однако не насовсем.
Где-то через секунду из таинственных недр «Селги» донеслось четкое, явственно различимое икание.
«Прямо как маяк-бипер», – определил позже Сказкин.
Агафон, не веря своим влажным, слегка выпуклым глазам, приблизился к столу и все теми же влажными, растопыренными, как у краба, глазами уставился на кусок мяса, добытого Серпом.
– Кажется, моя…
– Ну вот, а ты все ходишь! – лицемерно обрадовался Сказкин. – А чего ходишь? Вот она корова. Вся тут!
– Да кто ж ее так? – выдохнул Агафон.
– А я не знаю, – вызывающе ответил Сказкин. – Такую встретил!
Агафон ошеломленно молчал.
– Да ты ж переживай, – утешил, сердечного друга Сказкин. – Но не сильно. Тебе на транспорте другую доставят. Не такую, как эта, – лучше! Добрей, спокойней, молочнее! Будет травку щипать, тебя ожидать с прогулок. Сам говоришь, эта тебя вконец загоняла!
– Осиротили! – взвыл Агафон. – Осиротили! Сперва собак отняли, теперь корову! Что ж мне, в одиночестве прозябать?
– Почему в одиночестве? – возразил Сказкин. – Знаешь, сколько живности в океане? Ты пойди, сядь на бережку, обязательно кто-то вынырнет!
– Мне чужого не надо, – плакался Агафон. – Мне без молока трудней, чем тебе без бормотухи!
И потребовал решительно:
– Веди! Я эту историю враз распутаю!
Пока мы брели по плотно убитым пескам отлива, Агафон, припадая на левую ногу, в горб, в гроб и в мать клял жизнь на островах, шалых собак и дурную корову. Вот были у него две дворняги, без кличек, как и корова, глупые собаки, но с ними жизнь у Агафона совсем по-другому шла. Он даже в бамбук ходил без «Селги» – с собаками не страшно. Но однажды, перед самым нашим приходом в поселок, ушли собаки гулять и с той норы ни слуху о них, ни духу.
– И ничего тебе не оставили? – не поверил Сказкин. – Ни хвоста, ни когтей? Так не бывает, это ты, Агафон, брось! Я зверье, считай, знаю, сам конюхом был. Просто ты запустил свой участок, просто ты опустился, Агафон, и чертом стало у тебя на берегу попахивать.
Но пахло не чертом.
Пахло водорослями. Пахло йодом и душной сыростью. Длинные, как бы перфорированные ленты морской капусты путались под ногами, туманно отсвечивали влажные луны медуз, полопавшимися сардельками валялись в песке голотурии.
– Вот! – шепотом сказал Серп.
Песчаная отмель, на которую мы вышли, выглядела так, будто кто-то зло, не по-человечески резвясь, устроил тут самое настоящее побоище. Валялись обломки раздробленных белых костей, полоскались в накате обесцвеченные водой куски мяса и шкуры. Печально торчал острый рог. Вокруг коровьей головы суматошно возились крабы. Уже нажравшиеся сидели в стороне и огорченно помахивали клешнями: вот, дескать, не лезет больше! Не лезет, и все! Такие дела!
Плоскую полосу берега, такого низкого, что поднимись вода буквально на сантиметр, и берег бы целиком затопило, тяжело, мерно подпирал океан – белесый вблизи и темный на горизонте, где его воды смыкались со столь же сумрачным небом.
И ни души.
Лишь позади, над домиком Агафона, курился легкий дымок.
Небо, тишь, ленивый накат, душное равнодушие бамбуков.
И океан…
Вечный океан до самого горизонта…
– Осиротили! – вскричал Агафон и, как кузнечик, отпрыгнул к самой кромке воды – кружевной, шипящей, мягко всасывающейся в пески.
Мы замерли.
Нам показалось: вот сейчас вскинется над берегом лиловое липкое щупальце, вот сейчас рванется оно к небу, зависнет в воздухе и одним движением вырвет из душного грешного мира сироту Агафона Мальцева.
К счастью, ничего такого не случилось.
Суетливо ругаясь, Агафон шуганул крабов и выловил из воды тяжелую голову коровы. Видимо, тут впрямь совершилось то таинственное и грозное, что бывалые моряки всех стран определяют бесповоротными словами: Акт оф готт! Действие Бога!
Глядя на сердечного друга, Сказкин печально кивнул.
Сказкин понимал Мальцева.
Кто-кто, а он, Серп Иванович Сказкин, отлично знал: далеко не все в жизни соответствует нашим возможностям и желаниям. Например, он, Сказкин, даже в мой Пятый Курильский попал благодаря действию Бога. Не дал мне шеф лаборанта (все заняты), а полевые, полагающиеся на рабочего, позволил тратить только на островах (экономия), вот я и оказался на островах один, как перст.
Где найти рабочего?
На островах путина, все здоровые мужики ушли в океан.
Пришлось мне осесть на пару недель на острове Кунашир в поселке Менделееве. Там я пил чай, вытирал полотенцем потное лицо и терпеливо присматривался к очереди, штурмующей кассу местного аэропорта. Если мне могло повезти на рабочего, то только здесь.
Погода не баловала – с океана несло туман. Когда с Сахалина прорывался случайный борт, он не мог забрать и десятой доли желающих, вот почему в пустых обычно бараках кипела живая жизнь – пахло чаем, шашлыками из кеты, икрой морского ежа.
Но центром этой бивачной жизни все равно оставалась очередь.
Здесь, в очереди, завязывались короткие романы, здесь, в очереди, рушились вечные дружбы, здесь, в очереди, меняли книгу на икру, икру на плоские батарейки, плоские батарейки опять на книгу. Здесь, в очереди, все жили одной надеждой – попасть на Сахалин или на материк, потому что очередь состояла исключительно из отпускников. Ни один человек в очереди не хотел понять моих слезных просьб – отправиться со мною на Итуруп хотя бы на месяц.