Великий лес
Шрифт:
— При немцах жить будет лучше, чем при большевиках, — успокоил ее Змитро.
— Почему лучше?
— Потому что немцы большевиков истребят. Колхозы распустят, землю снова людям раздадут. Словом, будем жить, как когда-то жили.
— А вы… Семья ваша, видно, хорошо жила? — спросила Клавдия.
— Иные и лучше нашего жили. Однако и мы — дай бог каждому. И если б не колхозы эти… Да ничего — опять, видно, наша возьмет. Походили мужики в панах — хватит, брысь на место…
… Катилась, торила след на дороге подвода, и так же свободно слово за слово текла, лилась беседа…
XVII
Отбежав от переправы и нырнув в кустарник, за которым — видно было — густо зеленел лес, Хомка на минуту остановился, перевел дух.
«А Надя, где Надя? — вспомнил он. — Я же ничего ей не сказал…»
Оглянулся — Надя, немного поотстав, поспешала за ним.
«Слава богу, а то бы…»
И сам не мог сказать, что было бы, если б не побежала Надя за ним, осталась там, на переправе.
Дал Наде подойти ближе и, ни слова не говоря, быстро-быстро засеменил, поковылял в глубь кустарника, к лесу.
— Куда вы, дя-а-адь? — задыхаясь, окликнула его Надя.
«И правда: куда?»
Остановился.
Самолеты, кажется, уже не ревели над переправой — надо полагать, улетели. Но не прилетят ли они снова, не воротятся ли с минуты на минуту, не станут ли обстреливать, бомбить?
— А ты… что хочешь? — спросил, обернувшись к Наде, Хомка.
— Я?.. Ничего…
С перепугу и от долгого бега Надя трудно дышала, хватала воздух широко раскрытым ртом. Глаза ее бегали, ни на чем не могли задержаться. Лицо осунулось, возможно, потому, что почти всю ночь не спала. Да и притомилась в дороге. Еще бы — сколько дней без крыши над головой, без нормальных еды и сна.
— Надо нам как-нибудь домой добираться, в Великий Лес, — едва шевеля губами, прошептала Надя.
— А с коровами, со стадом как же? — поделился с Надей своей заботой Хомка.
— Коров все равно не спасти… Никто их не спасет…
— Почему это — никто не спасет?
— Немцы не дадут… Видите, бомбят и бомбят…
— Но и бросить же… Так просто взять и бросить? Хотя бы сдать кому, справку получить…
— Некому сдавать. Да и… Рыжий-то коров уже присвоил.
— Рыжий?
Хомку так и заколотило всего при упоминании о Рыжем.
«И где только Клавдия его нашла? Зверюга… К кому пойти, чтоб приструнили, к порядку призвали бандита?»
— Рыжий ответит… За все ответит… Вот только бы начальника какого найти, милиционера… Заявлю! Враз заарестуют.
— Не связывались бы лучше вы, дядька, с этим Рыжим, — посоветовала Надя.
— На меня, как зверь, накинулся, подводу, коров присвоил — и не связываться?..
— Да пропади оно… Нам бы до дома добраться! Да живыми бы…
Правду, чистую правду говорила Надя. И чувствовал, понимал Хомка — еще день-другой такой жизни, и он так же заговорит, всех станет убеждать, что ничего иного и нельзя было сделать, как бросить коров, а самим возвращаться домой, в деревню. Да и что, что тут можно сделать? До переправы он коров догнал. И не его вина, что начальника на переправе нет, что коров сдать некому. Самому переправлять на тот, другой берег? А как? Люди переправиться не могут — не до коров. Разве что… взять да назад, в свою деревню, погнать? Сколько их осталось, не раненых? Да и у тех, что остались, копыта посбиты, бабки кровоточат…
Стоял Хомка в кустах и не знал, не мог сообразить, что ему дальше делать, куда ткнуться, где выход искать, у кого спросить хоть какого-нибудь совета.
«Самолеты эти… Бомбежки… Если б не они, я бы что-нибудь придумал, нашел бы какое-либо начальство. Рыжего турнул бы… Ишь ты, рукам волю дает…»
— А если нам опять на Переправу вернуться? — спросил скорее у самого себя, чем у Нади.
— На переправу?! — ужаснулась Надя. — Чего?.. Самолеты же снова налететь могут…
Задумался Хомка. Самолеты, известно, могут налететь. И тогда скажи спасибо, если посчастливится живым из-под обстрела да бомбежки выбраться. А если…
Окровавленная человеческая нога — та, что упала, лежала там, на берегу, где накрыло их взрывом бомбы, — всплыла вдруг перед глазами. Хомку передернуло.
— Тогда… к коровам пойдем, — сказал Наде.
— А туда зачем?
— Посмотрим, что там делается после бомбежки…
И, не дожидаясь Надиного ответа, подался, поковылял к дубам, к роще, зеленевшей вдали за лугом. Побрела, хотя и без особой охоты, за Хомкой и Надя.
Поле, луг миновали быстро, спорым шагом. Видно, потому, что боялись, как бы их не подстерегли, не застали на голом, чистом месте самолеты. А уже в дубняке, под кустом лещины, Хомка остановился.
— Вот что, — сказал Наде, — сходи глянь, стоит ли там наша подвода.
— А вы? — спросила Надя.
— Я тут побуду.
Надя сжалась, как в ознобе.
— Я… я боюсь.
— Чего ты боишься?
— Рыжего.
— «Рыжего»!.. Так это ж вы его с Клавдией нашли, откопали где-то, — не сдержался Хомка.
— Не искала я его… Это Клавдия…
— «Клавдия, Клавдия»… — разворчался Хомка. — Ты и сама добрая цаца. Меня надо было слушаться, а не Клавдию. А то с первого дня, как только выехали, — все поперек, будто назло… А теперь: «Боюсь…»
Пошел, пошкандыбал в ту сторону, где стояла подвода. Надя нерешительно потянулась за ним: теперь она ни на шаг не отставала от Хомки — куда он, туда и она. Как нитка за иголкой. Хомка был зол, и не столько, видно, на Надю, сколько на себя: почему не отказался, промолчал, когда Василь Кулага уговаривал гнать коров? И вот… Мечись теперь, как Марка по пеклу. И хоть бы толк какой был. А то ведь… Все зря, все впустую.
Огибая деревья, кусты, вышел на знакомую прогалину. Стал как вкопанный, протер глаза, — подводы на прежнем месте не было.
«Где ж она?»
Еще раз оглядел все вокруг — нет подводы. И Клавдии, Рыжего тоже не видно. Коровы разбрелись по дубняку, щипали малорослую, влажную от росы траву, время от времени взмыкивали, поднимая головы.
«Не доены… Со вчерашнего дня не доены… А я…»
— Надя! Надя! — крикнул Хомка, оборачиваясь. — Не стой без дела, дои коров…