Чтение онлайн

— Я беспартийная.

Коготь на пальце у меня в то время отсутствовал: без него было удобнее, и я перестала его носить.

— Вы задержаны, — объявили мне.

Так я попала в камеру изолятора. Там всё время царил безоконный полумрак, еле разгоняемый одинокой лампочкой в коридоре. Мне вкололи полтора грамма спирта для усмирения, и постепенно против моей воли мышцы начали расслабляться: даже руки в кулаки сжать было трудно. Время от времени подташнивало и накатывала сонливость, но спать не давал дежурный надзиратель, который оказался сволочью: он ходил и бил дубинкой по решёткам. Это был плечистый парень с серебристо-серыми, как капли ртути, глазами и серьгой в ухе, упивающийся своей пусть и маленькой, но властью. Удары его дубинки по решётке отдавались в голове болезненным гулом, и кто-то из арестантов не выдержал:

— Слушай, приятель, ты не мог бы не долбить так? Голова болит…

Надзиратель остановился.

— Чего ты там сказал, повтори? — с недобрыми интонациями спросил он.

— Ну… Нельзя ли потише? От спирта спать хочется.

— Ну-ка, встать! Подойти к решётке!

Послышался негромкий треск, а потом глухой звук падения на пол чего-то тяжёлого: видимо, надзиратель применил электрошокер.

— Вот так… Получил, засранец? Хе-хе… Ещё кто-нибудь хочет высказаться? А? Что притихли?

Ответом было мёртвое молчание. Проходя мимо моей камеры, надзиратель остановился.

— Что смотришь?

Я молчала. Он, уставившись на меня холодными ртутно-серыми глазами, похлопывал дубинкой по ладони.

— Я задал вопрос! — рявкнул он.

— А что бы ты хотел услышать, начальник? — усмехнулась я. — Что ты — молодец? Но если я скажу так, это будет ложью. Потому что я считаю, что ты — м*дак.

Его глаза полыхнули холодной яростью.

— Ты! Встать! К решётке!

— Ой, начальник, не ори, а? — поморщилась я. — И правда голова болит.

— К решётке, я сказал!

Не иначе, он собирался угостить и меня несколькими сотнями киловольт. Электрошокер был в форме палки, его можно было легко просунуть между прутьями решётки и ткнуть в меня. Ну ничего, и у меня был припасён для него один приёмчик… Ураган гнева уже зародился у меня в груди.

Я поднялась с койки, подошла к решётке и, прежде чем надзиратель успел шевельнуться, молниеносно просунула руку между прутьев. Сдавив мочку его уха с серьгой, я направила всю силу урагана через свою руку ему в голову. Его зубы оскалились от боли, пронзившей череп, и он сдавленно завыл:

— Ыыыыы…

Шатаясь и сжимая руками голову, он согнулся пополам и прислонился к стене. Изо рта у него капала слюна, и он не мог ни разогнуться, ни сказать что-то членораздельное.

Вернувшийся с обеда напарник застал его сидящим на полу у стены и держащимся за голову.

— Ян, ты чего? Эй! Что с тобой? — спросил он, склоняясь.

Тот только глухо застонал. Напарник стал помогать ему встать, и Яна вырвало тёмной, недопереваренной кровью.

— Слушай, тебе в больницу надо, — встревожился напарник.

Он вызвал врачей. Через двадцать минут они прибыли и осмотрели Яна.

— Ну, что? — спросил напарник обеспокоенно.

Врач ответил:

— Пока не вполне ясно, но подозрение на инсульт. Мы госпитализируем его, разумеется.

Врачи увезли Яна, а нам был учинён допрос. Все арестанты как один повторяли:

— Всё было как обычно, но господин надзиратель вдруг почувствовал себя плохо. Он схватился за голову и застонал. Вот и всё.

Камеры были расположены в один ряд, и если кто-нибудь что-то и слышал, то видеть, что я сделала с Яном, не мог. Максимум, что соседи могли видеть из своих камер (да и то лишь ближайшие) — это как надзиратель отшатнулся к стене коридора и сполз на пол. Так что всё, что они отвечали на допросе, было, в общем-то, правдой.

До меня очередь не успела дойти: в изолятор пришла ты. Ты хотела видеть того, кто спас твою дочь.

На тебе была чёрная форма «волков», а в глазах сверкали эти укрощённые молнии. Я закрыла глаза и прислонилась затылком к стене камеры: боль в груди возрастала. Но я нашла в себе силы встать и подойти к решётке, когда надзиратель потребовал.

— Это ты спасла её? — спросила ты.

— Да никого я не спасала, — ответила я. — Девчонка так билась и царапалась, что эти идиоты уронили её. Одному она своей игрушкой глаз выбила. Мне оставалось её только подхватить. Я ничего не делала — в смысле героизма.

На самом деле всё было немного не так, я уже говорила. Я просто не хотела, чтобы ты чувствовала себя чем-то обязанной мне, вот и всё.

— Послушай… Как насчёт того, чтобы перейти к нам? — сказала ты. — Ты ещё не в «Авроре», как я понимаю? Сейчас самое время сделать выбор.

Ты знаешь, что я ответила. Я — кошка, гуляющая сама по себе, вот и вся моя правда. И ты отпустила меня… Спасибо тебе за это.

«Спи, малышка, баю-бай,

Поскорее засыпай…»

* * *

У меня была мечта — освободиться от связи с тобой, которая меня уже порядком измучила. Стать свободной как ветер, больше не чувствовать этой боли и наконец найти что-то своё… Найти себя в чём-то или в ком-то ещё, кроме тебя. Медленно, но верно ты шла навстречу своей судьбе, не нуждаясь в наставниках или подсказчиках. Я выполнила свою миссию, так зачем же ещё держать меня? «Отпусти», — молила я Леледу, но она не слышала.

А потом я увидела сон: битва под белым диском луны, и ты спасаешь от хищника бегущих людей — женщину с двумя детишками. А потом на тебя летит враг с мечом… И тебе отсекают голову.

Я проснулась с бешено колотящимся сердцем, и меня вырвало непереваренной кровью, как того надзирателя. Вокруг мерцал огнями город: как обычно, я ночевала на крыше. Ветер гладил мои волосы, как бы успокаивая, а невидимые нити уже натянулись и звали меня туда, где всё это должно было случиться. Я встала и подошла к краю крыши. Город жил своей жизнью, даже не замечая войны между хищниками, а я решала, на что я потрачу последние удары своего сердца. Как всегда, разложить мысли по полочкам помогла сигарета.

Мне выпал шанс вырваться на свободу, думала я. Может быть, эта связь порвётся с моей смертью? И если реинкарнация существует, я начну жизнь заново… Именно то, чего я так хочу! Я потерялась, не знала, как и для чего жить дальше. Может, эта жизнь уже закончилась для меня, и нет надобности тянуть её по инерции? Я сделала то, что было на меня возложено, и мне осталось только последнее: спасти тебе жизнь в этой битве ценой собственной. В том, что такую цену придётся заплатить, сомнений не было. Привычно втягивая в лёгкие дым, я чувствовала это всей кожей. Ещё никогда у меня не было такой твёрдой уверенности. Отвести от тебя эту последнюю угрозу и уйти… Поставить точку в своём существовании. Весьма эффектную, надо сказать.