Чтение онлайн

25 августа

Мы постепенно осваиваемся в Тифлисе. Город замечательный — если бы не было так жарко и если бы Тома и Кока меня не донимали. Тома задает мне тысячу вопросов о мужчинах и женщинах и интимных отношениях между ними. Маму она спрашивать стесняется, вот мне и приходится отдуваться. Она спрашивает меня как взрослая и решительная женщина, так что порой мне за нее страшно. По-прежнему она целый день пропадает на улице, и я могу представить, чего она там набирается. Маленький Кока сидит постоянно дома, о чем-то думает и молчит, и от его молчания мне становится неспокойно. Ему скоро пять лет, а он ведет себя как философ, да и выглядит тоже так: у него на лице мудрая улыбка человека, уставшего от тщеты этого мира. Я пробую его разговорить, но у меня ничего не получается. Папа считает, что это его характер, а характер не нужно пытаться переделывать. Я с папой не спорю, но я ни в чем с ним не согласна. Человек должен себя изменять, пробуждать в себе скрытые силы. Нам с Алексисом это абсолютно ясно. Нужно бороться с собой, бороться с инерцией. В этом назначение человека, и об этом говорят все мудрецы.

Я занята подготовкой к прослушиванию. Мама мне аккомпанирует, когда у нее есть время, так как на ней все наше хозяйство и все заботы о доме.

26 августа

Павел Петрович велел мне одеться поизряднее и встречать его сегодня на ближайшем к нам углу сада в пять часов пополудни. Он собирается отвести меня на прослушивание. Я пытаюсь вообразить себе тех, кто будет меня прослушивать. Наверное, это будут сухие строгие старушки из консерватории, и они меня непременно раскритикуют, скажут, что мне нужна школа, что я должна поучиться у них или их коллег. То, что я училась пению с одиннадцати лет и не раз уже пела перед публикой, для них не будет ничего значить. А как я могу продолжать учиться, если у нас совсем нет средств. Папе, конечно, предложили курс в университете, но когда еще это будет! Я знаю, что за настройку фортепиано и мое новое платье он отдал наши последние деньги, и теперь ломает голову, как нам жить дальше. Ах, если бы я могла ему помочь! А вдруг мне предложат петь в хоре и будут за это платить. Тогда я могла бы получать немного денег и приносить их домой.

Почти неделю мы с мамой репетировали по пять часов ежедневно, она мне аккомпанировала и меня поправляла. Конечно, я ужасно волнуюсь еще и потому, что мамы там со мной не будет. Мне будет аккомпанировать незнакомый человек. К счастью, там будет Павел Петрович, это хорошо, он дает мне уверенность. Ах, Боже мой, уже 4 часа, а я еще не готова.

Для прослушивания я выбрала цыганскую песню из «Кармен» — и одну веселую современную пьеску, однако боюсь, что она старичкам не понравится — ее нужно петь, притаптывая и слегка крутя бедрами. Я ее пела в гимназии на выпускном вечере. В тот день мы встретились с Алексисом, он пришел на гимназический концерт и влюбился в меня по уши. Боже, какая я была легкомысленная! Я мучила его целый месяц, отказываясь с ним знакомиться. Между прочим, мои ужасные сны продолжаются, но становятся немного другими. Алексис стал другим, если это все еще он. Я часто его узнаю. Но об этом я напишу в другой раз, сейчас я слишком волнуюсь.

27 августа

Вчера все было ужасно, но… закончилось хорошо. Павел Петрович привел меня в большой ресторан на Головинском проспекте. Он называется «Риони» по одной из главных Кавказских рек. Стены его расписаны рыцарскими сюжетами, а в центре картина с рыцарем в тигровой шкуре. Большой зал со столиками полукругом обращен к сцене, на которой стоял белый «Стенвей».

За роялем сидел галантный пожилой господин в бабочке и жилетке, который назвал себя Аветом и спросил меня, что я собираюсь петь. Я сказала и дала ему ноты. Он взял аккорд, и мы с ним все прорепетировали.

После этого появился маленький лысый упругий человек в пенсне и с бородкой, как у папы. Господин в пенсне и с бородкой представился господином Гогуа и присел за один из столиков. Я нисколько не волновалась, напротив, чувствовала себя уверенно и пела с удовольствием. Песенку с притопыванием господин Гогуа попросил меня спеть два раза. После этого мы с Павлом Петровичем прошли в его кабинет, и улыбчивая девушка принесла нам бутылку шампанского и конфеты. Господин Гогуа предложил мне контракт на полгода. «Неизвестно, что с нами будет через полгода», — грустно заметил он, разливая шампанское. Он назвал цифру моего гонорара, показавшуюся мне астрономической, однако мы с Павлом Петровичем не подали вида, и Павел Петрович попросил господина Гогуа удвоить мой гонорар. Господин Гогуа не стал возражать и предложил мне тут же подписать договор, который через несколько минут нам принесла та же девушка. Мы допили шампанское и раскланялись, договорившись начать мой ангажемент через три дня.

Все случилось так быстро, что я не успела подумать о родителях и о том, что я должна была спросить их согласия или хотя бы совета. Что ж, я была уже совершеннолетней и могла сама принимать решения, касающиеся меня. Кроме того, я подумала, что смогу помочь папе, нуждающемуся в деньгах, а когда Алексис приедет, на первых порах я смогу быть для него опорой. Шампанское ударило мне в голову, и я крепко держалась за локоть Павла Петровича, когда мы выходили на улицу.

По пути домой мы с Павлом Петровичем зашли в кофейню, и он заказал для нас турецкий кофе. Меня он посадил на широкий цветистый диван, а сам сел напротив на стул. Мы легко говорили о разном. Павел Петрович расспрашивал меня о нашей семье, о моих интересах и планах. Я решилась рассказать ему об Алексисе, которого я назвала своим женихом, и сказала, что жду его, хотя ничего о нем не знаю. Сказала, что папа и мама не знают об Алексисе и что папа никогда не примирится с мыслью, что я полюбила человека, главным стремлением жизни которого является духовное совершенствование. Потом, спохватившись, что я, как избалованный ребенок, говорю об одной лишь себе, спросила его, как себя чувствует Анна Леопольдовна и почему у нее такой грустный вид?

После этого Павел Петрович сел со мной рядом, и голос его стал другим — вкрадчивым и дрожащим.

Он сказал:

— Дорогая моя Светлана. Есть такие люди, для которых вся жизнь — смерть и весь мир — это море печали. В них нельзя вдохнуть бодрость и радость, для них все горько на вкус. Преданности и любви в них, может быть, много, но той напряженности жизненных струн, которая так изумительна в тебе, этого в ней нет. Такая моя Анна, но я ее люблю несмотря ни на что.

Говоря это, Павел Петрович держал в своих руках мою ладонь, и глаза его говорили о том, что если бы я захотела, он расстался бы с Анной Леопольдовной и стал бы моим верным спутником и слугой, но он не может на это надеяться. Мне было его очень жаль, мне хотелось его поцеловать и погладить, но помочь ему я действительно не могла.

Павел Петрович проводил меня до нашей гостиницы, но зайти к нам отказался. В ответ на мамин вопросительный взгляд я сказала ей, что прослушивание прошло удачно, что я переволновалась и устала и обещала рассказать все подробности за ужином. В детской я вытащила из саквояжа свой дневник и поделилась с ним всем, что со мной сегодня случилось. Я еще не знаю, как я буду отчитываться перед папой и мамой, как я им все представлю и какова будет их реакция. Папа не может запретить мне петь в ресторане, я теперь самостоятельный человек и могу настоять на своем, да и Павел Петрович меня поддержит. Скоро ужин, и мне нужно держать себя с родителями «мягко, но твердо».

27 августа. Поздний вечер

Был ранний ужин или поздний обед. Мы ели гороховый суп и тефтели с рисом, которые нам принесли из гостиничной кухни. Мне повезло: на ужин к нам был приглашен папин приятель Николай Николаевич, и это отсрочило взрыв. Николай Николаевич был чем-то озабочен и первую половину ужина казался отсутствующим и вялым. За кофе он разговорился и говорил о круговороте событий и безнадежности наших жизней, пока каждый из нас не поднимется на новую ступень, а для этого требуется воля, которой у нас нет. Искусство так же безнадежно, как и все остальное, пока оно остается искусством грезящих и усыпляет вместо того, чтобы будить ото сна. После этих слов он опять замолчал и ушел в себя.

Когда я сказала, что подписала контракт на полгода с хозяином ресторана «Риони» и буду петь там каждый вечер, кроме понедельников, за столом воцарилось напряженная тишина. Кока, не совсем понимавший, что происходит, смотрел на меня с интересом. Даже Тома, обычно вертевшаяся за столом, ожидая с нетерпением, когда ее отпустят во двор к ее новым друзьям, сидела тихо и испуганно посматривала на родителей.

Вопреки моим ожиданиям взрыва не случилось. Мама от моих слов как-то вдруг осунулась, ее лоб покрылся морщинами, и она всем своим видом дала мне понять, что оскорблена в своих лучших ожиданиях. Она выглядела так, будто ей сказали, что ее дочь стала проституткой. Побледневшее папино лицо ничего не выражало, он был стоиком и фаталистом, и не терять самообладания ни при каких обстоятельствах было одним из его главных принципов. Он только заметил, что, решив самостоятельно такой важный вопрос, я должна буду и во всем остальном проявлять ответственность и зрелость. Я ответила, что готова, на что папа усмехнулся, после чего перевел разговор на другую тему и стал расспрашивать Николая Николаевича о местной политической ситуации. Николай Николаевич опять оживился и начал рассказывать.

Он рассказал нам, что год назад грузинские меньшевики Чхеидзе, Церетели и Ной Жордания, нынешний глава правительства, объявили Грузию «независимой республикой». Однако сразу вслед за этим турки заняли Батуми, Озургети, Ахалцихе и ряд других городов, а турецкие эмиссары начали открыто разъезжать по Закавказью и агитировали за присоединение к Турции. Сначала грузинские меньшевики рассчитывали на Германию: между Германией и Турцией был договор, по которому местности, контролируемые немцами, не могли быть заняты турками. Грузия интересовала немцев прежде всего как единственная возможная тогда артерия для транспортировки нефти из Баку. Когда Германия проиграла войну и подписала Версальский договор, в игру вступили англичане. Тридцатитысячный английский экспедиционный корпус охраняет трассу нефтепровода Баку — Батум и идущую параллельно нефтепроводу железную дорогу. Сегодня «независимую» Грузию называют «грузинской нефтепроводной республикой». Ной Жордания заключил соглашение с Деникиным о совместной борьбе против большевиков, однако он уже готов заключить мирный договор и с большевиками, и тогда карточный домик сдует порывом ветра.