Великий поток
Шрифт:
И вновь у Глеба возникает беспокойство. Слушая рассказчика, Глеб замечает черту, общую у него с Ласточкой: что бы они ни говорили и ни делали, это делается с такой абсолютной отдачей, с таким искренним упоением, что слушатели только спустя какое-то время обнаруживают свою полную поглощенность этим рассказом. Так и сейчас: заинтересованность друзей рассказом Дениса показалась Глебу нездоровой, то есть связанной не с тем, что он рассказывал, а с тем, что не зависело от рассказа. Рассказчик явно нес крутую околесицу, рассчитанную на затуманенное восприятие. Что же это такое, спрашивает себя Глеб. Кто эта странная девушка и ее наставник? Что они с собой несут? И как стало возможным, что он привел в герметичный круг своих друзей случайную девушку, встреченную им в Городском парке, а его друзья в то же самое время впустили в их пристанище этого странного человека? Этого умом не понять…
Как будто отвечая на его мысль, странный гость прервал свой рассказ и посмотрел на Глеба долгим ласковым взглядом, от которого на душе у него стало тепло и надежно. Глеб вспомнил, что таким же взглядом посмотрела на него при их встрече Ласточка, и услышал слова, продолжающие его несмелую мысль:
— Умом, милое сердце, ничего понять нельзя, и вера тоже ненадежный помощник. Остается сердце, ему и доверяй.
«Что он называет сердцем — орган тонкого различения», — подумал Глеб, однако решил промолчать.
Однако гость как будто только и ждал от него этого вопроса и с такой радостной готовностью повернулся к Глебу, что в его словах нельзя было заподозрить скрытую иронию:
— Правильно, милое сердце, ты абсолютно верно рассуждаешь.
Убедившись, что Глеб клюнул на его одобрение, Денис продолжал:
— А теперь позвольте, я закончу свою историю. Итак, Господин Страны Грез подошел ко мне, вынул из кармана белоснежный платок и взмахнул им. И случилось то, что бывает только в сказках: погас на секунду свет, а когда он снова вспыхнул, звери превратились в чернокожих, одетых в пестрые костюмы. Их было несколько сотен, и все они разговаривали одновременно и при этом отчаянно жестикулировали и переходили с места на место. Пока я изумленно оглядывался, Господин Грез еще раз взмахнул белым платком, и таким же образом двести чернокожих превратились в китайцев, одетых так, как одеваются китайцы.
— А что стало с рептилией, изрыгающей пламя? — очнувшись, уточнил Глеб.
— Рептилию — а это был большой иппотозавр — употребили китайцы. Они отсекли ему голову, затем освежевали его и разрубили мясо на тонкие полоски, которые приготовили вместе с лапшой и бамбуком в сладком соусе. Ласточка, не угостишь ли ты наших друзей китайским блюдом из иппотозавра.
Ласточка вышла в прихожую и вернулась с большим овальным блюдом, на котором возвышалась горка аппетитных и ослепительно пахнущих кусочков мяса в прозрачной лапше и кисло-сладком соусе. Блюдо она поставила перед Денисом, который, положив фарфоровой лопаточкой на блюдце (лопаточка и блюдца также лежали на блюде) небольшую порцию угощения, галантно предложил его Кэт. Остальные охотно присоединились к угощавшимся.
— Скажите, уважаемый Денис, — поинтересовался Тимофей, — нет ли в вашем рукаве пушистого белого кролика?
— И снова, милое сердце, ты угадал, — улыбнулся Денис, откладывая в сторону блюдце с китайским угощением. После этого он встряхнул рукавами своего балахона и…
Глеб открыл глаза и взглянул на дрожащий будильник с большим голосистым колокольчиком. Было без десяти восемь. Глеб оставался без движений, пока не прокрутил в памяти весь сон до мельчайших подробностей. После этого упруго выскочил из спального мешка, в котором по привычке спал и дома.
Холодный душ и получасовая пробежка, после этого стакан молока и полтора часа йоги, потом привычная прогулка по парку вдоль реки — непрерывная медитация на тему: в мире нет ничего постоянного — ничего нельзя удержать — все поток.
В парке из-за праздников и хорошей погоды было многолюдно. Гуляли в основном пожилые пары и одиночки, но были и велосипедисты, и маленькие дети с бабушками и нянями, и молодые мамы с колясками. Аллея вывела Глеба к поляне, за которой над обрывом над речкой Дуркой вытянулись к небу три вяза, а под ними стояла знакомая скамейка. На ней расположилась группа из трех апатичных старух, похожая на советскую скульптуру. Казалось, они заснули на солнышке: ни одна из них и глазом не повела на проходившего мимо них Глеба.
10
Вечером у Глеба снова собрались охнебарты. Сидели на циновках, посылали по кругу поток любви, купались в этом потоке. Дышалось легко и свободно, вернулось охнебартовское чувство радости и полета. Сколько раз они успокаивали так волнения внешней жизни и ума, создавали приют спокойствия и доверия — основу их внутренней силы. Включили свет, приготовились к разговору.
Начал Жора, напомнив свой вчерашний вопрос, обращенный к Тимофею:
— Я спросил вчера: Тимофей, что случилось с Никличем и с Ольгой? Что ты думаешь о рассказах Никлича? Ты считаешь, что это — галлюцинации? Ты ответил: это один из модусов нераздельной реальности. Что ты имел в виду?
Все повернулись к Тимофею и ждали его ответа. Тимофей долго молчал. Казалось, этот парадоксалист и краснобай потерял дар речи. Вдруг он улыбнулся мальчишеской улыбкой заговорщика и спросил:
— Вы знаете, как кричат петухи по-грузински? Кик-ли-ко! А как по-английски? Кока-дудл-ду! А по-испански? Кака-рео! А по-гречески? По-китайски? А как на самом деле, то есть в реальности, они кричат? Что вы думаете о реальности петушиного крика? У кого есть версия? У меня ее нет.
— Ты хочешь сказать…, — начал Кондрат, но не закончил и замолчал.
— Да, что рассказы Никлича, — заключил вместо него Тимофей, — это один из модусов того, что мы считаем реальностью, одно из возможных описаний. В других семантических системах реальность кричит петухом совсем по-другому. Острова небесного архипелага Макам могут быть увидены как разные стоянки на пути альпинистов или же различные состояния… Человек может не выходя из дому вознестись, как апостол Павел, на третье небо или, как Мухаммед, улететь из Мекки на крыло иерусалимского храма. Никлич также мог не выходить из дому и пережить все, что он нам сообщил. И при этом ни на йоту не погрешить против истины.
— А вентотрон, а Гранатовый смерч? — воскликнула Кэт.
— Вентотрон еще предстоит испытать, — веско сказал Глеб, и все испуганно замолчали.
11
В полночь охнебарты — все как один: Глеб, Кондрат, Жора, Кэт, Тимофей — собрались за городом на том самом поле, где несколькими месяцами ранее Глеб встретил Никлича.
Легкий ветерок овевал лица, пахло полынью и ромашкой. Ночь была ясная и безоблачная, высоко в небе сиял яркий лунный серп. Стали в круг, ушли глубоко в себя, при этом каждым нервом, каждой волосинкой на коже ощущая пьянящую силу общего поля.
Предстояло испытать вентотрон — так определил задачу Глеб, — но едва ли это не было конечным испытанием их судьбы. Чего ждали друзья от этой ночи? Какие надежды им грезились, какие тревоги сжимали каждое сердце? Казалось, над всеми довлела страшная неизвестность, никто не понимал, на что они решились. Но они твердо решили дать шанс судьбе, понимая, что это может для каждого значить. Готовы ли они были на любой исход из острого осознания безвыходности? Или не верили, что вообще что-нибудь случится?