Чтение онлайн

Так же, как и во Владивостоке во время мятежа легионеров, простые люди с нескрываемой ненавистью смотрели на врагов и на предателей.

Ванька Калмыков со своим «штабом» занял помещение Совета, где до революции была канцелярия генерал-губернатора Приамурской области.

Туда-то, к нему в кабинет, калмыковский конвой и привел Женю Уварову. Ванька сидел за письменным столом. Над его головой в раме висел изрубленный шашкой портрет Карла Маркса. В углу, со стены, свешивались разорванные обои. На столе стоял треснутый графин для воды, валялись окурки.

Ванька Калмыков показался Жене более ничтожным за этим большим письменным столом, в этом высоком кожаном кресле, принадлежавшем последнему генерал-губернатору Приамурского края, шталмейстеру двора его императорского величества Гондатти.

— Вы будете служить у меня при отряде, — сказал Ванька, — в этом же санитарном поезде. Согласны?

— Согласна, — ответила Женя.

Быстрое согласие Жени удивило Ваньку.

— А разве вы не большевичка?

— Медицина — дело беспартийное, мы обязаны оказывать помощь всем.

— А почему в поезде вы… больно гневно поглядели на меня?

— Вы позволили себе грубость, а грубости я не терплю.

— Только и всего?

— Только и всего.

Ваньку Калмыкова природа лишила таких человеческих чувств, как сострадание, жалость; ему были чужды такие понятия, как честь и честность, долг и тому подобное; он был жесток и бесчестен; природа дала ему мало ума. Маленький ум его помог Жене говорить ему неправду (врагу не всегда надо говорить правду, и ложь бывает святой). Ванька принимал ложь за правду.

— Ну, а ваш медицинский персонал? — спросил Ванька.

— Все останутся со мной в поезде.

— И большевики?

— В поезде нет ни одного большевика.

— Что-то не верится.

— Я знаю всех и ручаюсь за всех.

— Будете отвечать жизнью… Знайте: моя задача — истреблять большевиков.

— У каждого своя профессия.

Ванька не понял даже этой иронии.

— Ну ладно. — Он встал из-за стола. — Я приду к вам в поезд.

И опять Ванька посмотрел на Женю взглядом, от которого она содрогнулась.

Он вышел из-за стола. Женю обдало противным запахом пота.

— Пискунов! — крикнул Ванька.

Вошел молодой офицер (это был прославившийся потом хабаровский палач, местный житель).

— Напишите приказ о назначении, — Калмыков указал пальцем на Женю, — старшим врачом санитарного поезда номер один.

Когда Женя была уже за дверью, Ванька сказал Пискунову:

— Отпустите без конвоя. А людей в поезде надо прощупать.

В это время неподалеку от памятника известному деятелю Восточной Сибири графу Муравьеву-Амурскому, на краю утеса, под которым бурлили воды хмурого в этот день Амура, стояли в нижнем белье, со связанными за спиной руками восемнадцать музыкантов-венгров, бывших военнопленных, игравших еще накануне в ресторане «Чашка чая». Перед вступлением Ваньки Калмыкова в Хабаровск к ним на квартиру, на Михайловской улице, пришел чех Юлинек, тоже бывший военнопленный, работавший в прачечной городской больницы. Юлинек с нетерпением ожидал прихода мятежных легионов и, когда увидел, что советские власти покинули Хабаровск, решил встретить своих «братьев» с музыкой. Капельмейстер заявил, ему, что не будет встречать белых музыкой.

Едва Ванька расположился в своей резиденции, Юлинек в мундире унтер-офицера явился к нему с предложением своих услуг по истреблению большевиков. (Легионеры до Хабаровска не дошли; они сыграли свою роль здесь и нужны были «союзникам» для другого, их повернули обратно на восток.) Ваньке понравился Юлинек. Рыбак рыбака видит издалека. Ванька сразу разгадал в унтер-офицере палача. Узнав от него об отказе венгров встретить его с музыкой, Ванька велел расстрелять их. Музыкантов в тот же день схватили, связали, средь бела дня привели в городской сад, к утесу, раздели, поставили спиной к Амуру.

Этому были свидетелями многие жители города. Видела все это из-за деревьев и Женя Уварова, возвращавшаяся от Ваньки Калмыкова. Она видела плечистого военного с нерусской бритой физиономией, с маузером в руке, распоряжавшегося расстрелом. Ее потрясли крики ужаса тех, кто был только ранен и, обливаясь кровью, падал спиной с утеса, вниз, на камни, в водоворот реки.

Не видя ничего больше и не слыша ничего, Женя пробиралась сквозь толпу.

Ее негромко окликнул женский голос:

— Евгения Павловна!

И кто-то взял за руку.

Это была старшая сестра поезда.

— Пойдемте, — она потянула Женю за собой.

Когда они вошли в переулок, сестра сказала:

— В вашем купе сидит калмыковский офицер. Все коммунисты в поезде арестованы, — кто-то выдал. Раненые, кто мог ходить, разбежались. Ни одной минуты на улице! Пойдемте.

— Куда?

— Пойдемте.

Они пошли по Портовому переулку и скоро скрылись в подъезде двухэтажного каменного дома.

Не будем знакомить читателей с обитателями квартиры, где укрылась Женя Уварова. Скажем только, что это была семья врача; жена его, хотя она и окончила Бестужевские курсы в Петербурге, не работала, занимаясь домашним хозяйством и воспитанием пятерых детей — от восьми до восемнадцати лет. На всем — на лицах обитателей дома, на их одежде, на старинном ореховом письменном столе хозяина, на дубовом буфете, — словом, на всем лежала печать скромности и благородства. В кабинете хозяина висели портреты Тургенева и Чехова. Во всем чувствовалась домовитость, — так бывает в квартирах, обставленных старой, но прочной мебелью, с кучей всяких безделушек, когда люди подолгу живут на одном месте.

Врач и его жена знали об опасности, которая грозила Жене Уваровой, и поэтому укрыли ее.

На улицах Хабаровска красовались флаги не только Японии, но и Соединенных Штатов Америки, Великобритании, Франции. Под их сенью происходил кровавый международный разбой.

Ванька Калмыков был хозяином города, а хозяином Ваньки была Япония; он выполнял задачу, поставленную перед ним правительством этой страны: истреблять большевиков, или «барсуков», как говорили японские офицеры и солдаты, сопротивлявшихся захвату интервентами русской земли.

Каждый день Женя узнавала о зверствах, творимых калмыковцами.

— Город терроризован, — говорил укрывший ее врач. — В оврагах за городом — трупы расстрелянных. Сегодня расстреляли коммунистку Станкевич [50] .

Женя не знала Хабаровска и не могла ни с кем установить связь; да если бы ей и был известен кто-нибудь, то вряд ли она в эти дни нашла бы кого-нибудь — коммунисты ушли из города, а кто остался, те были схвачены калмыковцами, расстреляны или сидели на гауптвахте и в «вагоне смерти», ожидая казни. Возникло ли уже революционное подполье — Женя этого не могла знать.