Чтение онлайн

– Походом!
– усмехнулся Зугур: - Да к весне у аров такое воинство будет, какого на земле отродясь не бывало! Куда там вашим сотням...

– Может быть, ты и правду говоришь, вагас!
– сурово сдвинул брови провожатый вой: - Да только повторю я, для твоих ушей: не можно родам побитыми жить!

* * *

Сырые овраги, три глубоких, заболоченных, лесистых ложбины, по дну которых текли к Великой реке Ва ручьи, летом, весной и осенью слыли погаными местами - и мокро, и уныло, и нечисти хватает. Но зимой, когда все вокруг промерзало волей Коледа на два локтя вглубь земли, Сырые овраги были самым безопасным и потаенным местом во всех родских землях.

Густые, непроходимые для чужаков буреломные чащобы, завалы снежных сугробов, бездорожье лучше всякой стражи хранили овраги от любых находчиков. Нечисть спала под снежным одеялом в своих берлогах, и некому было потревожить покой родов, скрывающихся здесь от врагов.

Вой-провожатый провел путников хитрыми, запутанными тропками меж древесных стволов, меж громадных сугробов, а иногда и под ними, мимо других дозоров, и вывел наконец на край самого большого из трех, Северного оврага.

Луня глянул на то, как расположились в своей лесной крепости роды, и поневоле подивился - все чин чинарем, вдоль склонов рядами торчат укрытые снегом крыши землянок, на дне оврага виднеются сараи для скотины, а вдали, у того края ложбины, дымят чуть заметно кузни, оружейни, и низкие балаганы, в которых бабки-стряпухи готовят для всех общую еду. Пахло дымом, свежеиспеченным житом, похлебкой из зверины, чуть-чуть навозом - словом, родными, знакомыми с детства запахами. Лаяли собаки, взмыкивали коровы, скрипел колодезный ворот у обложенного камнем устья свежевырытого колодца.

Луня даже услыхал озорную песню, доносившуюся из одной землянки, где, видать, пряли или ткали. Дружный хор девичьих голосов выводил:

Как за горкой, за горушкой, за горой,

Во зелёном, в зеленом сыром леске,

Подловили две шишиги мужика,

Заманили в саму глубь свово леска.

С мужика порты шишиги постянули,

И рубаху на волосья натянули.

И давай верхом кататься да чесать,

Мужика, как две молодки, ублажать.

Вот уж месяц из-за горки покатился,

Тут мужик не своим голосом взмолился:

"Ой, шишиги, отпустите вы меня,

Нету моченьки, ведь скачем с полудня!"

А шишиги знай наяривают,

Мужиковый уд нахваливают...

Песня неожиданно оборвалась. Луня усмехнулся - дальше начинались самые срамные слова, да видать, не успели девки - кто-то из старших жонок прикрикнул на охальниц - мол, неча этакую стыдобищу светлым днем голосить!

На противоположном склоне оврага, в небольшом ельничке, темнеющем хвоей среди белого убранства зимнего леса, разглядели зоркие глаза Луни и идолов рода - богов, предков, звериные и нелюдские черепа. Стало быть, в ельничке теперь новое святилище рода. Основательно и крепко сели роды в Сырых оврагах, и выкурить их отсюда не удасться никакому Любо!

Путников заметили - суетившиеся меж землянок бабы, старики да ребятишки, открыв рты, смотрели на восставших из мертвых, по их мнению, Шыка и Луню. Слышались радостные крики, приветствующие возвратившихся не иначе как с того света родичей. Вскоре добрая весть разнеслась по всему поселению родов.

Шык, Луня, Зугур и Фарн к тому времени уже спустились вниз, и их обступила толпа. Луня только успевал поворачиваться, отвечая на приветствия, обнимаясь с родичами и кое-как отказываясь от предложений сейчас же идти в гости и к этим, и к тем...

После долгих странствий по безлюдью путники едва не очумели от мешанины улыбающихся, говорящих, кричащих и визжащих родских лиц. Наконец сквозь толпу к ним протиснулся извещенный о приходе путников вож Бор вместе с воеводой Сколом.

– Ну, зраве будте, гости дорогие! Уж и не чаяли вас на этом свете повидать!
– улыбаясь, пробасил вож и по родскому обычаю троекратно обнялся со всеми.

– А ну, роды, осадите!
– рявкнул на соплеменников, сдерживая улыбку, воевода: - Им щас не до вас, вона, на ногах еле стоят. Шык, тащи своих в баньку, очищать тела да души, а потом уж и за стол!

Долго, о-очень до-о-олго мылись, парились и грелись в жаркой, полной духовитого пара парной путники, отмякая и нутром, и наружью. Скинув в предбанничке одежду, они нырнули в клубившийся теплый полумрак, размахивая выданными стариком-банщиком Сипом вениками. Сам же Сип, закинув в банный очаг несколько поленьев, хотя там и так полыхал целый пожар, деревянным своим посошком брезгливо подцепил вытертые, воняющие козлиные шкуры, что поскидали второпях путники, и зашвырнул их в огонь - не хватало еще, чтобы нашатавшиеся и набродившиеся вдоволь по чужим землям люди занесли в род заразу и мелких телесных тварей. А так Знич сожрет все, без остатка, ему, богу жаркого прирученного огня, только дай!

Святое дело для родов - баня! Ею и больных исцеляют, и усталость снимают, и ворожат в густом, жарком пару. Да чего там, почитай, каждый род на свет этот появился тоже - в бане! Конечно, есть в бане и свой хозяйчик баенник, видится он родам мелким, плюгавым дедулькой. Если с баенником не дружить, может и смертью отплатить за неподчтение банный дед. Поэтому и зарывают под порог каждой отстроенной бани черную курицу, причем не резанную, а задушенную - баенник принимает только такую жертву...

Напаривший, Шык с Луней, а глядя на них, и Зугур с Фарном с гиком вылетели из баньки и нырнули в пушистые, обжигающие сугробы. От их раскрасневшихся тел валил пар, снег вокруг плавился, растекаясь струйками воды - хорошо!

Банька, возле которой валялись в снегу путники, стояла на отшибе, подальше от сторонних глаз, в осиновой рощице, и место это было выбрано не случайно - осина хоть и ломка, не имеет крепости дуба или гибкости сосны, но зато живет в этом серебростволом дереве великая сила, сила лесов, откуда вышли все люди, недаром погань вроде упыря или оборотня надо обязательно осиновым колом проткнуть, чтобы он дух испустил.

– Ох, теперь-то я знаю, отчего вы, роды, такие крепкие - огнем да водой калитесь, как мечи!
– проорал подпрыгивающий на снегу Зугур. Вагас, единственный из четверых, не нырнул в сугроб, а приплясывал рядом, и уже начал замерзать на зимнем ветру.

– Чеши назад, грейся!
– крикнул ему Шык: - А мы ещё поваляемся - уж больно баса велика...

Фарну, в отличии от Зугура, банные дела пришлись очень даже по душе. Он радостно хохотал, закидывая свое мощное, словно из мореного дуба вытесанное тело, снегом, и Шык еле-еле выволок этроса из сугроба - долго все ж нельзя, студа в глубь нутра проникнет, и уже не польза, а вред получиться.

После бани, напившись кваса с давленной клюквой, облачившись в чистое, белое-белое льняное исподние, путники развалились на широких лавках, вяло переговариваясь. Тут прибежал вожев дружинник, позвал всех в дружинный балаган - трапезничать и говорить - вож собирал Совет рода.

Дружинный балаган, длинный, низкий, крытый щепой, напоминал тот сарайчик, в котором Луня и Шык ночевали летом, в самом начале своего пути на восток. Само собой, здешний балаган был много больше, шире и просторнее. Его поставили в Сырых оврагах три лета назад охотники из рода Дикой Кошки сушить звериные шкуры. Ушедшие в овраги роды проконопатили стены балагана, настелили на крышу лапник в несколько слоев, завалили все снегом, и получилось теплое, удобное и просторное жилище, в котором могла поместиться вся вожева дружина разом. Три очага, устроенные очаговым мастером Жигом так, что дым от них не ел глаза, а стелился под потолком и уходил в проруб над дверью, длинные и низкие полати вдоль стен, устланные шкурами - здесь спали дружинники.