Чтение онлайн

На восьмой день, говорит Троценко, построили колонну в 12 тысяч чело- век, в том числе и его с псаломщиком и Леночкой. Начальник конвоя им сказал, что, ввиду разрушения пути, они пройдут 12 километров пешком и будут погружены в поезда.

Сильная стража вывела их за город Грац, а дальше шли вольно, под слабой охраной. На ходу колонна сильно растянулась. Некоторые из красноармейской стражи относились к заключенным хорошо, другие не позволяли человеку остановиться даже тогда, когда ему это было необходимо.

Вопреки тому, что при выходе из Граца было объявлено, что, пройдя двенадцать километров, колонна будет погружена в поезда, движение ее походным порядком продолжалось более недели, причем начевали под открытым небом.

На седьмой день пути советский лейтенант, находившийся в числе стражи, разговорился с Троценко и сказал, что его два сына тоже служили в наших частях. Что, когда их захватили большевики, то одного куда-то увезли, а другого расстреляли в Граце. Он сказал:

— Ничего хорошего вас не ожидает. В лучшем случае осудят на многолетнюю ссылку, где вы и погибнете, в худшем расстреляют, — и он посоветовал, пока не поздно, уходить.

Последовав этому совету, наша тройка (казак, псаломщик и девочка) в первый же вечер, воспользовавшись движением колонны по редкому лесу, вышли из колонны и, по совету лейтенанта, спрятались за куст, а когда колонна прошла, пошли в сторону от дороги. Пройдя километров восемь, они увидели в окне свет. Псаломщик подошел к окну и попросил воды. Женщина-мадьярка напоила их. Они кое-как договорились с нею, и, когда она узнала, что они бежали от красных, дала им головку сыру, две булочки, молока, девочке сахару, а мужчинам по пачке папирос и показала дорогу.

Шли остаток ночи и целый день. Девочка подбилась и плакала, так как она была босая и натерла ноги. Тогда ее спутники из кусков своей одежи сделали ей что-то вроде туфель, и ей стало легче. С наступлением темноты заночевали под крышей какого-то открытого сарайчика в лесу. Спали крепко.

Шли два дня. Встречные мадьяры относились [к ним] очень хорошо.

На третий день к вечеру подошли к какой-то небольшой мельнице на ручье, присели за ней и, несмотря на условие спать по очереди, все заснули. А утром один из них проснулся, услышав какое-то клокотание воды. Выглянув из-за угла, он, к своему ужасу, увидел трех красноармейцев, умывающихся у колодца мельницы.

Он потихоньку разбудил своих спутников, и они провели некоторое время в очень тревожном состоянии, пока красноармейцы не ушли к леску, откуда раздавался шум. Видимо, там ночевала какая-то красноармейская часть.

Как только ушли эти три солдата, наша тройка спряталась в густом кустарнике, где оставались до вечера. Ели очень экономно тот хлеб и сыр, что дала им женщина в первый день их пути.

Вечером мимо них к мельнице прошел какой-то старик-венгр. Псаломщик пошел за ним и вскоре вернулся с куском хлеба, сыром и табачными листьями. Это добрый старик снабдил их. Он начертил на клочке бумажки план, как им надо идти и сказал, что красные отходят.

Переночевав в кустарнике, они в четыре часа двинулись дальше по пути, указанному им стариком-венгром, с целью перейти перевал и там оставаться укрыто, пока уйдут красные войска.

Пройдя несколько километров, увидели небольшую усадьбу; там оказалась только одна женщина, с которой они столковаться не могли, но туда же пришел знакомый им старик, который немного говорил по-русски, потому, что был в плену у русских во время Первой мировой войны.

Только успели переговорить, как во двор въехала красноармейская походная кухня и кашевары начали готовить обед.

Хозяйка спрятала мужчин в маленький сарайчик, а девочке сунула в руки метлу. Рассказчик мой говорит, что они сильно переволновались, и ему даже показалось, что псаломщик сошел с ума, стоя в чулане и читая молитвы.

Под вечер хозяйка приоткрыла дверь чулана и передала пшеничные пышки и кислое молоко. Она показала им пальцами, что в три часа ночи кухня уходит. Но есть они не могли. Псаломщик жаловался, что у него жжет внутри. Все это от волнения. Потом они выпили немного молока, а пышек есть не могли.

Часа в три ночи хозяйка веселая и радостная открыла чулан и выпустила заключенных в нем, сказав, что кухня ушла. Бедная девочка очень волновалась, целый день ничего не могла есть и только пила воду. Видимо от этого, лицо ее опухло.

Утром мадьярка их хорошо накормила и повела по скалистой дорожке, предупредив, что двигаться по дороге опасно, так как по ней отходили красноармейцы и что надо пройти еще километров двенадцать, чтобы выбраться из советской зоны.

Выведя их в английскую зону, женщина эта посоветовала им идти в Грац к англичанам. Но они, поблагодарив, ее советом не воспользовались и пошли так, чтобы выйти севернее Граца; заночевали в небольшом лесочке близ ручья. Здесь вместе с местными женщинами собирали малину и решили хорошо отдохнуть. Легли спать в десять часов и встали на следующий день в половине четвертого. Какая-то немка принесла им сыру и молока.

Двинулись дальше и, пройдя город Леобен, явились в одном из селений в местную полицию. Там их заперли в подвал и сказали, что отправят к красным. Но вскоре к зданию полиции подошла машина с двумя англичанами. Заключенные слышали, что произошел какой-то продолжительный разговор, затем один из англичан, по-видимому старший, сказал «О'кэй!» Заключенных вывели из подвала и второй англичанин, оказавшийся старым русским эмигрантом, проживавшим все время в Швейцарии, офицером Клименко из станицы Спокойной, сказал, чтобы они ничего не боялись и рассказали бы все, как было.

Выслушав их, англичанин отдал распоряжение отправить их в расположение Русского корпуса в Клайн-Сент-Вайт. Несмотря на то, что он снабдил их пропуском, местные австрийцы задерживали их два раза.

Ввиду того, что казачьи семейства и не выданные казаки Казачьего Стана были в районе Льенца, все трое направились туда. Однако Шелехов их в лагерь не принял, и они поселились в полуразрушенном здании города, где жило много казаков и их семейств. Оттуда их направляли на работы, дали продовольственные карточки и платили две марки в день.

Примерно 7 или 9 августа моему собеседнику удалось обмануть бдительность Шелехова и поселиться в лагере. Здесь было югославян, примерно, четыре тысячи и русских около 2500 человек обоего пола.

Примерно 19 или 20 сентября русским, жившим в лагере, было объявлено, что они будут отправлены в лагерь Кафенбург. Видя, что казаки этим обеспокоены, английский комендант-майор приказал разъяснить, что никому ничто плохое не угрожает, в подтверждение чего снял шапку, перекрестился и предложил туда отправить несколько стариков, которые убедились бы в правдивости его слов.