Чтение онлайн

В восемь часов вечера пришли трое штабных офицеров. Они доложили о своем решении этой ночью уйти в горы и таким образом избежать заключения в лагерь военнопленных. Предложили и мне присоединиться к ним.

Поблагодарив за внимание, я категорически отказался от побега, так как считал для себя недопустимым оставлять вверенных мне казаков на произвол судьбы.

Утром 28 мая, в шесть часов, проверяя наличный состав штаба и войсковых соединений, к нему приданных, я с горечью убедился, что ни один казак не бежал. Все оказались налицо, идя навстречу неумолимому року. Остались и приходившие ко мне три офицера.

Приведя в порядок свой отряд, я дал команду к спуску с гор на асфальтированное шоссе. На шоссе нашим глазам открылась картина тщательной подготовки англичан к принятию боя с неприятельскими силами, хорошо вооруженными.

Вдоль шоссе на протяжении несколько километров вплотную друг к другу стояли грозно ощетинившись дулами орудий новейшей конструкции английские танки. Дула орудий были направлены прямо на нас, безоружных казаков. Трудно передать то чувство подавленности и горечи, какие вызвала у нас такая боевая предосторожность.

Экскортируемые танками, медленным шагом двинулись мы в свой последний жизненный путь, навстречу грозной, таящей в себе гибель и страдание, неизвестности. Ехали недолго, так как предназначенный для нас лагерь Вайтенсфельд отстоял от места нашей последней остановки в восьми километрах.

Вблизи лагеря мы были встречены сухощавым, выше среднего роста английским майором королевской гвардии. Он немедленно отделил офицеров от казаков, предоставив первым право оставить при себе своих вестовых. Мой вестовой, казак станицы Новощербиновской Карпо Небовся, несмотря на мои настойчивые уговоры, долго не хотел со мной расставаться и только после моего категорического отказа, расцеловавшись со мной, со слезами на глазах уехал с остальными казаками.

Первым вошел в лагерь я, предварительно подвергнувшись унизительному обыску и ограблению сержантом ручных часов «Омега», электрического фонарика, термоса и бритвы.

Лагерь Вайтенсфельд представлял собою небольшую площадь земли, огороженную несколькими рядами колючей проволоки. С правой стороны — горный ручей, окаймленный небольшим сосновым лесом, с остальных трех сторон — поле. В лагере, за исключением одного недостроенного барака, жилищем для нас служили несколько двойных высоких палаток. Охрана лагеря: команда английских солдат в десять человек, вооруженных автоматами, кругом лагеря пулеметчики с 9—10 пулеметами, направленными на лагерь.

Я поместился в первой попавшейся палатке. Вслед за мной, один за другим, прибывали штабные офицеры, врачи, дивизионный священник отец А. и несколько сестер милосердия. Затем начали прибывать офицеры полков дивизии. К вечеру лагерь укомплектовался в количестве 190 человек.

В палатке командира 1-го Донского полка майора Островского состоялось совещание старшего командного состава. Пришли к единодушному заключению о неизбежности выдачи нас советам, так как принятые англичанами чрезвычайные меры предосторожности в отношении безоружных людей не вызывали никакого сомнения в их намерениях.

В соответствии с этим нами был составлен меморандум на имя английского командования. Изложив сущность нашей белой идеи о борьбе с коммунизмом, начатой еще в 1917 году, и отсутствии у нас враждебных отношений к западным союзникам, мы просили только об одном — не выдавать нас нашему заклятому врагу, коммунизму. В случае, если эта выдача предрешена английским правительством, то мы настаиваем на расстреле нас англичанами.

Между прочим, оказывается ограбленным был не только я, но и все остальные офицеры. Главным объектом посягательства оказались ручные часы. На нашу жалобу майор распорядился о немедленном возвращении всего разграбленного. Через полчаса один из сержантов принес в картонке кучу всевозможных часов. Все, у кого были взяты часы, бросились их искать, но сейчас же разочарованными отпрянули: все принесенные часы оказались никуда негодным хламом. Откуда они могли набрать такую массу разбитых часов, догадаться трудно.

Как только стемнело, лагерь был мгновенно освещен такими сильными лучами прожектора, что оставаться во дворе сделалось положительно невозможным — яркий, невыносимый свет буквально ослеплял. Все бросились в палатки, куда свет проникнуть не мог.

Кое-как устроившись на голой земле, мы долго не могли уснуть и только к рассвету забылись тревожным сном.

В 6 часов утра мы были разбужены английским сержантом, который, угрожая бывшей у него в руках увесистой дубиной, предложил немедленно вставать и приготовиться к отъезду. На наш вопрос куда, сержант ответил — не знаю!

Тогда мы попросили сержанта передать майору, что до тех пор, пока нам не объявят о месте направления, мы с места не сдвинемся.

Через некоторое время прибыл майор, который отозвался незнанием, как и сержант, и настаивал, не считаясь с нашим протестом, на немедленном выполнении приказа.

Начались пререкания: каждая сторона не была склонна к уступкам. Наконец майор ушел якобы узнать об этом в штабе дивизии. Возвратившись, он сообщил, что нас решено депортировать, то есть отправить в Советский Союз.

Нужно было видеть, какую бурю вызвало это его сообщение. Шум, крики, протестующие возгласы: «Не поедем, лучше расстреляйте…»

Майору не давали говорить. Отчаявшись установить порядок, майор удалился и возвратился с английским генералом, видимо, начальником штаба 34-й стрелковой дивизии. Убеждения и доводы генерала встретили такое же отношение, как и обращения майора. Ни доводы, ни угрозы расстрелом как бунтовщиков не возымели никакого действия. Все 190 человек были единодушны и предпочитали расстрел англичанами отправке в сталинский застенок. Генерал пытался заверить нас, что ему известно решение советского правительства о широкой амнистии всем своим политическим противникам — выходцам из Советского Союза. Так как среди нашей группы большинство были ранее советскими подданными, изучившими обещания коммунизма на собственном горьком опыте, убеждения генерала не достигли своей цели и казались просто смехотворными.

Наконец, генерал решил прибегнуть к методу психологически-устрашающего воздействия. Среди дебатов о гуманизме советской власти он круто меняет, тему и громко командует: «Кто желает подвергнуться немедленному расстрелу, становитесь по левую сторону, остальные направо».

Наступило замешательство, вызванное переходом направо дивизионного священника о. А., за которым, после некоторого колебания, последовало человек 130, остальные стали налево.

Мой близкий друг еще по колчаковскому фронту — есаул Богуш, лучший офицер доблестной Боткинской дивизии, которой командовал известный своей храбростью генерал Молчанов, под влиянием какого-то морального шока, присоединился к 130-ти. Затем он быстро подбежал к нашей группе и начал горячо убеждать нас присоединиться к группе, решившей подчиниться требованию генерала.

— Господа, — взывал Богуш, — поедем, докажем большевикам, что мы, казачьи офицеры, не боимся смерти!

В ответ из нашей группы раздались гневные крики:

— Вон, вон!..

Я же, густо покраснев от стыда за своего друга, круто повернулся к нему спиной, не сказав ему ни одного слова упрека, ибо как мы, так и они, шли на верную смерть.

После того как 130 человек уселись в грузовики, [мы], попрощавшись друг с другом и подойдя под благословение к нашему старшему священнику протоиерею о. Федору Власенко (донскому казаку), выстроились в одну шеренгу и застыли в ожидании расстрела. О. Федор внес предложение встретить смерть в сидячем положении, так как тогда вероятность попадания будет вернее, чем в положении стоя.