Чтение онлайн

Еще важнее значимость голоса, т. е. возможность влиять на политический процесс либо через картину голосования, либо непосредственно воздействуя на политиков. Если у состоятельных людей есть возможность воздействовать (что является более мягким и, пожалуй, менее точным синонимом слова «покупать») с помощью своих денег на прессу или политиков, их голос будет звучать гораздо более отчетливо. И в этом случае практически неизбежна ситуация, в которой у богатых людей окажется больше влияния, чем у всех остальных. Масштабы такого преимущества определяются правилами игры. Именно поэтому настолько возмутительным кажется американское законодательство и система регулирования в отношении лоббирования, финансирования избирательных кампаний и практика «вращающихся дверей». Другие западные демократии относятся с большим уважением к понятию политического равенства и смогли побороть подобные формы злоупотреблений. Некоторые пошли еще дальше и стремятся упрочить равенство голоса (например, через государственную поддержку СМИ или предоставление равного доступа кандидатов ко всем медиа). Именно поэтому большинство американцев считает, что решение, вынесенное Верховным судом по делу «Объединенные граждане против Федеральной избирательной комиссии», стало отправной точкой в процессе неуемных вливаний денег в предвыборные кампании со стороны корпораций и нанесло удар по равенству голоса, в результате чего появилась эндемическая, типично американская болезнь – коррупция. Не та коррупция, при которой политики получают в руки туго набитые деньгами конверты, а другого, но не менее возмутительного характера: богатые финансируют предвыборные кампании, чтобы фактически купить выгодную для себя политику, которая еще больше их обогатит.

Эти темы рассматриваются более детально в целом ряде эссе: экономическое неравенство (особенно в тех масштабах, в которых оно существует в Америке) ведет к неравенству политическому (особенно когда сами правила политической игры способствуют этому, как оно и происходит в Америке). Экономическое неравенство в гораздо большей степени обусловлено нашей политикой, нежели непреложными законами экономики. Соответственно, это вопрос выбора, а не данности. И здесь мы наблюдаем замкнутый круг: экономическое неравенство влечет за собой и усугубляет политическое неравенство, которое, в свою очередь, усугубляет экономическое неравенство.

Я утверждаю, что неравенство (опять же по крайней мере в той крайней форме, в которой оно существует в Америке) не на руку даже самому Одному проценту. В статье «Проблема Одного процента» я привожу несколько доводов, почему неравенство вредно для экономики в целом. Если бы представители Одного процента придерживались разумного эгоизма, они бы проявляли обеспокоенность неравенством и стремились принять какие-то меры. В статье «Неравенство не приговор» я рассказываю о том, что это начинает происходить хотя бы в некоторых странах.

Через несколько лет после публикации этих материалов некоторые критики заявили, что неравенство вовсе не так масштабно, как утверждает статистика. Благодаря изменениям в налоговом законодательстве стало невыгодно не платить или уклоняться от налогов. Конечно, если критики правы в своих утверждениях, это означает лишь то, что текущий непомерно высокий уровень неравенства (при котором один процент населения обладает от одной пятой до четверти от общего размера национального дохода) существует в Америке значительно дольше, чем мы предполагали, а также то, что экономические показатели значительно хуже, чем мы думали, поскольку единственный пласт населения в Америке, у которого все хорошо, находится как раз на самой вершине пирамиды. Кажется, эти консервативные критики даже склонны считать, что и представители самой верхушки не ощутили увеличения реального уровня доходов, а прирост в доходах был только на бумаге. Подробное исследование, проведенное Эммануэлем Саезом и его соавторами, рассматривает результат произошедших изменений в налогообложении [42] : даже если последуют дальнейшие изменения в налоговом законодательстве, которые неминуемо приведут к новому витку уклонений от налогов, доля представителей верхушки в структуре распределения доходов продолжит увеличиваться.

Другие критики настаивали на том, что гораздо важнее неравенство возможностей, нежели неравенство распределения результатов. В одной из глав третьей части книги я затрону тему того, что Америка более не является страной возможностей, как она (и другие) привыкли считать. Во многом американская мечта оказалась мифом. Конечно, некоторые особенно талантливые иммигранты действительно смогли подняться до вершины. Но когда социологи говорят о равенстве возможностей, подразумевается высокая вероятность того, что кто-то из низов способен подняться до вершины. У молодого американца сегодня гораздо меньше шансов взобраться высоко по социальной лестнице, чем у молодого гражданина любой другой развитой страны.

Эссе «Проблема Одного процента» (также впервые опубликованное в Vanity Fair) было, по сути, адресовано представителям этого Одного процента, с целью донести до них мысль о том, что тот уровень неравенства, который существует в Соединенных Штатах, не в их интересах.

В рамках нескольких страниц текста я разбираю основные причины, по которым неравенство отрицательно сказывается на экономических показателях. Это, пожалуй, одна из самых глубоких перемен, произошедших с образом наших мыслей в отношении неравенства за последние десятилетия. Раньше считалось, что, если хотя бы кто-то один выступит против неравенства, цена любого действия, направленного на борьбу с ним, окажется слишком высокой для всей экономики. Большинство обсуждений сводилось к необходимости перераспределения доходов. Как минимум, можно было бы обратиться к представителям верхушки и предложить им отчислять большие суммы на общественные блага, такие как, например, национальная защита, при этом сумма отчислений не должна быть фиксированной, а составлять определенный процент от доходов. Характерная черта перераспределения – это неизбежное включение принципа текущего ведра: $100, полученные от представителя верхов, из-за протечек в ведре превратятся в $50 к моменту, когда они достигнут середины пирамиды. В этой статье я заявляю о том, что мы не должны соглашаться на компромиссное решение: единовременное существование большего равенства и более высокого уровня ВВП вполне достижимо; что существуют меры, способствующие большему равенству доходов еще до вычета налогов посредством системы социальных трансфертов, а также других способов перераспределения доходов, которые позволяют улучшить общую эффективность экономики. Налоговая политика может быть выстроена таким образом, чтобы облагать наиболее состоятельных членов общества налогом на прирост стоимости земли, что позволило бы увеличить размер продуктивных инвестиций (и пресечь спекуляции недвижимостью) и создать больше рабочих мест. А борьба с гипертрофированными доходами в финансовой сфере, возможно, подтолкнула бы обладателей самых острых умов к проявлению себя в других видах деятельности, от которых зависит экономическая производительность страны. От увеличения экономической эффективности выиграет не только общество в целом, но и многие представители Одного процента. Причем как в смысле причастности к более сплоченному обществу, так и в экономическом смысле.

Следующая глава неразрывно связана с этой. Заключив, что увеличивающееся неравенство в распределении доходов отчасти обусловило низкие темпы экономического развития, я делаю вытекающий из этого вывод о том, что и само неравенство, и низкие темпы экономического роста – непосредственные результаты сознательного политического выбора, и что мы можем сделать другой выбор. Статья «Суррогатный капитализм» была написана через три года после моей первой статьи для Vanity Fair, положившей начало подробному обсуждению проблемы неравенства. Журнал Washington Monthly посвятил целый специальный выпуск неравенству в Америке и тому, какую роль оно играет на каждом этапе жизни. Особое внимание уделялось образованию – ресурсу, с помощью которого привилегированное положение преуспевающих людей передается их детям. В этой же статье я коротко рассматриваю неравенство в области здравоохранения, которое ведет к неравенству еще большего масштаба, в том числе и в продолжительности жизни. Едва ли эта проблема для кого-то станет откровением, учитывая размеры неравенства в распределении доходов в Америке и дороговизну медицинского обслуживания и частного медицинского страхования. На фоне других развитых стран Америка выделяется тем, что не признает доступ к здравоохранению одним из основных прав человека.

Я выражаю несогласие с весьма распространенным консервативным заявлением о том, что мы якобы не можем позволить себе делать больше, чем мы делаем для сокращения неравенства и увеличения равенства возможностей. Как раз наоборот: наша экономика платит высокую цену именно за то, что мы не делаем больше. У нас есть возможность самостоятельно делать политический выбор: потратить ли деньги на сокращение налогов для богатых людей или на образование для обычных американцев; на оружие, которое бесполезно в борьбе с несуществующими врагами, или на медицинское обслуживание бедных представителей населения; на субсидии состоятельным производителям хлопка или на продовольственные талоны для бедных. Мы также могли бы увеличить налоговые поступления, обязав компании вроде General Electric и Apple платить налоги, которые они и так уже должны платить. Внедрив налог на загрязнение, мы могли бы получить более чистую окружающую среду и больше поступлений в казну, которые можно было бы направить на сокращение разных проявлений неравенства в нашем обществе и стимулировать экономический рост.

Несмотря на то что неравенство в Америке существеннее, чем в любой другой развитой стране, за последнее время оно усугубилось практически во всех странах в мире. В некоторых случаях неравенство сыграло центральную роль в политических событиях.

Я находился в Египте в тот памятный день 14 января 2011 года, когда был свергнут тунисский диктатор Бен Али. Я помню, как за обедом в Американском университете в Каире, куда молниеносно поступали все новости Северной Африки, один человек сказал мне: «Египет будет следующим». Пророчеству суждено было сбыться менее чем через две недели после этого.

И во время своего визита в Египет я понял почему: несмотря на то что страна развивалась, плоды этого развития не доходили до большинства египтян. Социализм под предводительством Гамаля Абдель Насера сводил их на нет. Неолиберализм при Хосни Мубараке тоже. Ощущалось отчаянное рвение попробовать что-то еще. Мустафа Набли, который позднее стал главой Центрального банка Туниса, помог мне разобраться в том, какие причины кроются за происходящими волнениями. Это не просто высокий уровень безработицы, а несправедливость системы в целом и разные виды неравенства. Единственными преуспевающими людьми были те, у кого были связи в политической сфере и кто был готов играть по коррумпированным правилам системы, а совсем не те, кто усердно трудился, старательно учился в школе и старался придерживаться якобы существующих правил.

В последующие годы я неоднократно бывал в Египте и Тунисе и завел довольно тесные отношения с некоторыми из молодых революционеров, а также состоявшимися людьми постарше, которые поддерживали революцию. Меня восхищал их идеализм и энтузиазм, но вызывала тревогу их наивность и убежденность в том, что они выиграют лишь потому, что правда на их стороне. Увы, ситуация в Египте обернулась не лучшим образом. Но на момент подготовки этой книги к печати есть основания полагать, что, по крайней мере, в одной стране, в Тунисе, семена, брошенные в почву Арабской весной, имеют шансы прорасти.