Чтение онлайн

– Их развелось, колдунов этих…

– Всех бы собрать да пожечь, – раздавались голоса.

– Один пьяный монах убил другого до смерти. – продолжал чернец. – И хорошо, что убитый был беглый мужик. А постригли его без доподлинного ведома, кто таков. Ну, а за беглого ничего тому монаху не сделали. Настоятель и епитимью не накладывал.

Один разговор тягостнее другого.

Что и говорить, всякого бесчинства много. Флегонт и Гервасий своими глазами видели это. В монастыри люди норовят попасть не ради душевного спасения, а устремляется туда всякий сброд, бегущий от труда к даровому хлебу. Послушание, подвижничество, воздержание давно уже уступили место разнузданности и страсти к наживе. Забыв свои обязанности и обеты, а может, и не зная их, монахи проводили дни в бесчинии и своевольстве. И в миру пошатнулась жизнь. Семейные узы ослабли; муж, пожелавший избавиться от постылой жены, призывал в дом монаха, и тот за добрую мзду постригал неугодную в монахини, не спрашивая, хочет ли она принять иночество. И браки монахи венчали, чего им по уставу делать никак не дозволено. Давали чернецы бесстыдно в рост деньги под лихвенные проценты, заводили торговлю, шинкарили.

Наслушались Гервасий с Флегонтом такого, что впору бы уши заткнуть, ан нет, еще и еще послушать охота.

Вот чернец говорит, что попом можно стать, будучи вовсе неграмотным.

– Ну, уж скажешь ты! – готовы были усомниться слушатели и отмахивались от него рукой.

– И скажу! – повысил голос чернец. – Даст ставленник кому следует да что следует, выучится с голоса двум-трем псалмам, и когда архиерей заставит его прочесть что-нибудь, тут услужливый архиерейский служка, принявший мзду, и подсунет неграмотному псалтырь, раскрытый на нужном месте, ну, а ставленник, глядя в книгу, и отхватывает наизусть, как по писаному. Вот архиерей и доволен, и посвятит его, «яко достойно и праведно разумеющего святой книги чети», – передразнил подразумеваемого архиерея чернец.

Посмеялись попы такому рассказу, да и повздыхали, находя в нем немалую правду. Что им тут, в своем кругу, таить да скрывать?! Не только архиерейские служки, а и сами преосвященные плутовали. Как изыскать побольше денег на поновление старой церкви? Подумает-подумает владыко да и даст наказ попам приискивать будто бы явленную икону при каком-нибудь родничке или древней часовенке и объявлять такую приисканную икону чудотворной. Вот и потекут от богомольцев пожертвования и приношения.

«Бывает так», – мысленно подтверждает Гервасий.

«Случалось», – кивал головой и Флегонт.

А тут еще все время молчавший рыжеволосый, с бородавкой под глазом поп припомнил свое, как ходил к преосвященному правду по своему делу искать.

– Сугубо нахрапистая подручная братия у владыки. Чтоб на подворье к нему ступить, сторож у ворот путь перегородит, пока ты ему гостинца не дашь. Чтобы добиться позволения беззаступному попу перейти из одного прихода в другой, раза три-четыре с поклоном наведайся да всем другим прислужникам гостинцы неси: меду, рыбы, а иной придирчиво смотрит, чтобы рыба беспременно живой была. Да и жену его велит одарить: либо мылом грецким, либо ягодой в сахаре. Не давать нельзя, иначе ничего не достигнешь да архиерейского дьяка невниманием огорчишь. А он – сильный. Осерчает – может потом так допечь, что полученную от него обиду ничем не заешь, не заспишь.

– А ты запей ее, – шутливо подсказали слушатели.

– Лакомые скотиняки, с великой гордостью и бесстыдством, как татаре на похищения устремляются, так и служки эти, – подтвердил слова рыжеволосого сидевший с ним рядом морщинистый старый поп.

– А ведь держит себя иной владыка так, будто он и впрямь владыка мира сего, любому митрополиту, а то и самому патриарху под стать. Ревнование имеет к вельми жестокой славе, требует себе чести, чуть ли не равной царю. Самолично ногу не переставит, заставляет водить его под руки, да и шествует не иначе, как под колокольный звон. Ин и вправду как царь.

– Это допрежние цари так хаживали, а нонешний вприпрыжку все норовит, – тихонечко, себе в кулак, язвительно похихикал над царем Петром другой старец.

– А неужто правда, что наш царь подменный? – опасливо оглянувшись, полюбопытствовал говорливый чернец.

– А думаешь, нет?.. По всему видать – немчин. Нашему православному государю ужель в ум бы пришло храмы божий обирать, колоколами их обезгласить, а самому на свиньях да на козлищах по Москве носиться, юродствовать, в шутейные соборы играть.

– Все домовые молельни прикрыл, нас сюда согнал…

– Дьячков да пономарей в солдаты неволит…

За три года до этого царь Петр из состава московского духовенства повелел забрать в военную службу многих дьячков, пономарей, архиерейских служек, поповичей и тогда же принялся за искоренение в Москве нищих. Всякого чина и звания людям строжайше запрещалось подавать милостыню нищебродам. Подьячие с солдатами ходили по улицам и забирали попрошаев, но не всегда удавалось это. За Сретенскими воротами и в Пушкарях лучше было стражникам не показываться. Только подойдут они к лежащему на земле оборванцу, чтобы забрать его согласно царскому указу, как появляются с дубьем, с кольями пушкари и посадские, сразу шум, крики, угрозы, чтобы божьих людей не трогали. А однажды в богадельню при церкви святого архиепископа Евпла ворвались пушкари и высвободили запертых там нищебродов.

И об этом злоязычно поговорили попы.

– Жалованья государева людям духовного чина нет, и от мира никакого воспомоществования нет же. Чем кормиться попу? Приравняли его к пахотному мужику: тот за соху, и поп тоже. А ежели пашни попу не пахать, то голодному быть и живот свой скончать.

– Где бы идти в церкву на словословие божие, а поп с причетниками должен рожь молотить.

– Да кабы она была, рожь-то! А хилому, немощному, вдовому – как с землей сладить?..

И пошли, пошли жестокие пересуды царевых порядков, пока опасно разговорившуюся братию угрожающе не предостерег кудлатый седобородый поп:

– Цыть-те вы!.. Чужих ушей на свои слова захотели?

Раздумчиво, словно бы размышляя вслух, тщедушный иерей с надетой на шею епитрахилью вопрошал:

– За что меч гнева божия так долго поражал Россию во времена смуты и чьи грехи навлекли на нас тот гнев божий? – И тут же отвечал: – За грехи царей, которые безбоязненно грешили, и за грехи народа, что молчал, а не обличал царей в их греховных поступках. Вот и постигла небесная кара русскую землю за всего мира безумное молчание, еже о истине к царю не смеющие глаголати о неповинных погибели.

– После обедни, должно, проповеди говорить умел, – с завистливым чувством проговорил рыжеволосый. – А я вот на проповеди не сподоблен был.

– Погоди, я скажу, – приподнял руку раскрасневшийся от охватившего его вдруг волнения, все время молчавший пожилой дьякон. – Скажу, что еще вон когда, годов пятнадцать назад, царев-то указ оглашался, что, мол-де, буде безместные чернецы и попы, и мы, дьяконы, а также гулящие люди и наипаче нищие, что, повязав руки и ноги, а иные глаза зажмуря, будто хромы и слепы, своим притворным лукавством испрашивают себе милостыню, то всех их имать да в приказы под батоги уводить, чтобы по улицам нигде не бродили и не водились. А я так скажу, – свел он голос до зловещего шепота, – за минувшие годы нищебродов великое множество прибыло и не далек тот день, когда весь православный народ нищебродом станет. Попомните слово мое.

А чуть поодаль, в другой толкучке безместных, какой-то многознающий благочинный сообщал нечто тайное:

– И митрополит новгородский Иов писал преосвященному Феодосию: «Спроси меня о себе, кто ты есть, и я отвечу, что груб ты и дерзок, похож на свирепого вепря, подражаешь верблюду гневливому. В тебе злонравие и непокорство живет. Ты, всесильный духовный пастырь уподоблен колючему дикобразу…»

– Помолчи, Лаврентий, – остановил благочинного зауряд-иерей. – Не тебе порицать или восхвалять брадобрейство. Сам преемник Иоакима, патриарх Адриан, издавал послание против брадобрития, но царь отказался даже выслушать его. И когда Адриан говорил против поганых иноземных обычаев, государь Петр Алексеевич так повел себя, что патриарх счел за благо как можно реже встречаться с ним, потому и уехал в Николо-Перервинский монастырь и там смолк…