Чтение онлайн

Злое замечание не тронуло Сесилию. Она не могла не видеть восхищенных взглядов, которые бросали на нее, но, будучи очень скромной, недооценивала свою красоту и, будь у нее выбор, предпочла бы волосы модного темного цвета. Она вздохнула, выпустила закушенную губу и присела на низкий стульчик возле софы.

– Не отрицай, Чарльз, это из-за тебя мама не любит… недолюбливает Огэстеса! – успокаиваясь, сказала она.

– Но, моя дорогая, – серьезно возразила леди Омберсли, – с чего ты взяла, что я недолюбливаю его? Я просто не считаю его подходящим для тебя мужем!

– Мне все равно! – объявила Сесилия. – Он единственный мужчина, к которому я могу почувствовать привязанность. Короче, я прошу вас отказаться от мысли, что я приму крайне лестное предложение лорда Чарльбери! Никогда!

Леди Омберсли что-то горестно, но бессвязно возразила, а мистер Ривенхол мрачно заметил:

– Насколько я помню, раньше ты так не думала.

Сесилия обратила к нему свой лучистый взгляд и ответила:

– Раньше я не знала Огэстеса.

Леди Омберсли поразила логичность этого заявления, но ее сын был менее впечатлителен.

– Я тебя умоляю, – сказал он. – Не трать на нас свое красноречие! Ты знакома с младшим Фонхоупом с рождения!

– Теперь все по-другому, – просто сказала Сесилия.

– Это правда, Чарльз, – рассудительно заметила леди Омберсли. – Он был обычнейшим ребенком, а когда учился в Оксфорде, был ужасно прыщавый, никто и подумать не мог, что он станет таким красавцем! Ему удивительно пошло на пользу время, проведенное с сэром Чарльзом Стюартом в Брюсселе! Я была просто поражена, вновь увидев его!

– Интересно, – резко сказал мистер Ривенхол, – а был ли поражен сэр Чарльз? Я не знаю, как леди Латтерворт удалось всучить государственному деятелю дурачка в секретари! Что ж, пусть это останется на ее совести! Все мы срадостью сознаем, что теперь он не занимает эту должность! И никакую другую! – добавил он язвительно.

– Огэстес – поэт, – выспренно произнесла Сесилия. – Он не способен выполнять унылые обязанности секретаря посла.

– Я этого не отрицаю, – согласился мистер Ривенхол. – Моя дорогая сестрица, он также неспособен содержать жену. И не обольщайся тем, что тебе удастся получить согласие отца на столь неблагоразумный брак, поскольку до тех пор, пока мое мнение имеет вес, этому не бывать!

– Я знаю, что только твоемнение и имеет вес в этом доме! – вскрикнула Сесилия. По ее щекам катились крупные слезы. – Ты будешь счастлив, когда доведешь меня до отчаяния!

По тому, как мистер Ривенхол сжал зубы, было видно, что он с большим трудом сдерживается. Его мать с тревогой глядела на него, но когда он заговорил, его голос звучал удивительно ровно:

– Моя дорогая сестра, тебя не затруднит приберечь эти челтенхэмские страсти до того момента, когда меня не будет рядом? И прежде чем ты убедишь маму встать на твою сторону, позволь мне напомнить, что ты изъявила желание выслушать крайне, как ты его назвала, лестное предложение лорда Чарльбери, хотя к этому тебя никто не принуждал!

Леди Омберсли подалась вперед, чтобы взять руку Сесилии в свои и сочувственно пожать ее.

– Ну, видишь ли, моя любовь, ведь это истинная правда! – заметила она. – Я действительно думала, что он тебе очень нравится! Не думай, пожалуйста, что мы с папой можем выдать тебя за мужчину, который тебе неприятен. Конечно же, нет! И Чарльз нас поддержит, не так ли, Чарльз, дорогой?

– Несомненно. Но в то же время я никогда не соглашусь на ее свадьбу с таким пустозвоном, как Огэстес Фонхоуп!

– Огэстеса, – объявила Сесилия, задирая подбородок, – будут еще долго помнить после того, как ты погрузишься в забвение!

– Его кредиторы? Не сомневаюсь. Но стоит ли ради этого всю жизнь увертываться от них?

Леди Омберсли содрогнулась.

– Увы, моя любовь, это верно! Ты не понимаешь, что такое унижение… впрочем, не будем об этом!

– Смоей сестрой бесполезно обсуждать то, что выходит за пределы романов из общественной библиотеки! – сказал Чарльз. – А я-то думал, что она будет рада заключить приличный союз, когда ее семья находится в таком тяжелом положении! Но нет! Ей предложили не то что приличный, а блестящий брак, а она ведет себя как дурочка, которая постоянно падает в обморок и сохнет по поэту. По поэту! Боже мой, мама, если бы образчик его таланта, который ты так настойчиво пыталась мне прочесть… У меня больше нет сил спорить! Если тебе не удастся убедить Сесилию поступать достойным ее воспитания образом, придется отправить ее в Омберсли пожить немного на свежем воздухе, пока она не придет в чувство!

Произнеся эту страшную угрозу, он широкими шагами вышел из комнаты, предоставив сестре разрыдаться, а матери разбираться в винегрете чувств, охвативших ее.

В паузах между рыданиями Сесилия жаловалась на жестокость судьбы, которая сделала из ее брата бессердечного тирана, а родителями – людей, не способных понять ее переживания. Леди Омберсли хоть и сочувствовала дочери, но не стала соглашаться с таким обвинением. Не берясь отвечать за чувствительность мужа, она уверила Сесилию, что полностью сопереживает ей и может оценить муки запретной любви.

– Когда я была молодой, нечто подобное случилось и со мной, – вздохнув, сказала она. – Он, конечно, не был поэтом, но я сходила по нему с ума. Но ничего из этой любви не вышло, и в конце концов я вышла замуж за твоего папу, который считался превосходной партией, так как тогда он только начал распоряжаться своим состоянием и… – она внезапно замолчала, осознав, что эти воспоминания не подобает слышать дочери. – Короче, Сесилия, должна тебе сказать, люди нашего круга не всегда вступают в брак по любви.

Сесилия молчала, уныло свесив голову и прикладывая к глазам уже мокрый от слез платок. Нежность одного из родителей и веселое равнодушие другого потворствовали ее капризам, и она отлично сознавала, что леди Омберсли проявила значительно больше чуткости к ней в вопросе о предстоящем браке с лордом Чарльбери, чем можно было ожидать от людей ее круга. Сесилия любила читать романы, но она прекрасно сознавала, что возвышенное поведение ее любимых героинь невозможно в реальной жизни. Она предвидела, что при таком образе мыслей ей придется остаться старой девой, и эта мысль была столь печальной, что она еще больше упала духом и вновь приложила платок к глазам.