Чтение онлайн

Пока руины не остыли, жителям запретили возвращаться в город без специального пропуска. Даже за тем, чтобы осмотреть состояние дома. Улицы наводняли военные, полисмены и истощенные пожарники, спавшие прямо под моросившим дождем. Город стал чужим. Нигде не слышалось ни лязга фуникулера, ни криков разносчиков газет, ни призывов лоточников, ни гудков торопящихся автомобилей, ни медленного дребезжания карет и телег. Вместо них воздух оглашал треск обломков, булыжников и мусора, отбрасываемых в стороны или закидываемых в телеги. Из города исчезли даже птицы, за исключением ворон, прыгавших по развалинам рядом с крысами, да канареек, попугаев и какаду, которые вылетели из клеток, спасаясь от пожара, а теперь в замешательстве порхали вокруг телефонных столбов или сидели, нахохлившись, на болтавшихся проводах.

Все салуны были закрыты. Продажу ликеров запретили. Повсюду развесили плакаты с заявлениями мэра Шмитца, обещавшего не допустить голод и просившего горожан исполнять все нововведенные правила и требования. В домах воспрещалось топить печи и разжигать камины. Запасы воды оскудели, поэтому ее настоятельно рекомендовалось кипятить и использовать исключительно для приготовления пищи и питья. Мародерам пригрозили расстрелом на месте; та же участь ждала всякого, кого застигнут входящим в покинутое здание.

Город стал таким же опасным, как приют. Люди бродили по развалинам, выискивая ценные вещи. Я спала, зажимая золотую пуговицу в руке. Как бы много ни было в городе солдат, они не могли находиться повсюду, и ночью ничто не мешало обитателям Пиратского берега заниматься своим обычным промыслом. Никто не мог иметь гарантии того, что ему удастся избежать нападения. Я нашла среди обломков скрученную железку, в которую превратился кинжал, и носила ее в кармане пальто, как оружие для защиты. Следующее, что мне нужно было сделать, – это обзавестись разной одеждой. Многие жители Сан-Франциско покинули дома в чем были, в чем их застигло землетрясение. И когда в лагере для пострадавших начали раздавать одежду и обувь, я была не единственной в очереди. Когда подошел мой черед, женщина-раздатчица оглядела меня и вытащила из быстро уменьшавшейся кучи вещей юбку:

– Вы такая высокая. Эта будет вам коротковата, но…

– А можно еще эти? – спросила я, указав на мужские брюки.

Женщина не стала возражать. Выбора великого не было, а мужской одежды было больше, чем женской. Она дала мне брюки, юбку, пару сапог и толстые носки. И еще женскую комбинацию. Я была этому несказанно рада, тем более что все вещи идеально подходили для маскировки и оказались гораздо удобнее, чем те, что я носила прежде.

Я выбросила почти развалившиеся ботинки со стоптанными подошвами. И переложила пуговицу от дядиного жилета – мой талисман – в карман брюк. Пальто я оставила, а ночную сорочку и нижнее белье отдала мужчине, стоявшему у костра, разведенного в треснутой почерневшей мусорной урне, и попросила их сжечь. Я обратилась именно к этому человеку, потому что интуитивно поняла: он не станет спрашивать, почему я избавляюсь от такой дорогой, хорошей одежды. И он действительно не спросил. А я поспешила отойти подальше до того, как он мог уловить вонь от моих сжигаемых вещей.

В мужской одежде я чувствовала себя безопаснее, хотя никто не принимал меня за мужчину, даже с первого взгляда. Наверное, моя походка и лицо были слишком женственными. А мне хотелось походить на мужчину. Потому что тогда я смогла бы вступить в отряд по расчистке улиц и получить пропуск. Без пропуска передвигаться по городу было невозможно.

Днем я разведала места дислокации солдат. Когда на город опустились сумерки с их дымчато-зеленоватым светом, продолжила свой путь. Прятаться за развалинами было легко, отсутствие уличного освещения только играло мне на руку. Ночью мне удалось пройти еще дальше; избегая солдат и полисменов, я старалась идти уверенным шагом, хотя чувствовала себя совсем неуверенно – ведь я сознавала, сколько злоумышленников могло скрываться в тенях, и как женщина была уязвима. А еще в темноте меня легче было принять за мужчину. Я держала руку на скрученной железке, но большинство людей лишь скользили по мне взглядом безо всякого интереса; в мерцании костров в урнах и самодельных уличных печек для готовки пищи их лица казались призрачными, и я почти воспринимала их таковыми.

Я привыкла к удушливому, дымному, тошнотворному запаху города – запаху, который раньше ему присущ не был. Привыкла к телам, выложенным на опознание во временных моргах, устроенных в пустых помещениях. В некоторых местах звуки лопат, копавших могилы, слышались постоянно, и их невозможно было отличить от звуков орудий, которыми спасатели и их добровольные помощники раскапывали завалы, зачастую с человеческими останками.

Завернув за угол, я увидела застывшую в ожидании лошадь, а рядом – мужчину, стоявшего на коленях возле тела женщины, лежавшего на улице. «Еще один мусорщик!» Слишком обычными теперь стали подобные сцены, чтобы выражать негодование. Но лошадь… Н ней можно было гораздо быстрее добраться до лагеря в Хантерс-Пойнте и, при удаче, до Шин. «Лошадь!»

Прежняя Мэй никогда бы не сподвиглась на такое. Но я уже не была прежней Мэй, и меня больше не заботило ничего. Кроме того, в чем я испытывала потребность. В тот момент у меня была потребность в лошади. Женщина на земле лежала мертвая, ей ничем нельзя было помочь. Может быть, несчастную прикончил этот мужчина, что сноровисто обыскивал ее карманы, снимал кольца с пальцев и стягивал с запястий браслеты. Когда он потянулся к броши на ее шляпе, я вытащила из кармана железный прут: «Только бы он не заметил, что именно у меня в руке!» Прокашлявшись, я понизила голос и как можно тверже произнесла:

– Мародерство противозаконно. Может, вы ее еще и убили?

Мужчина, вздрогнув, резко развернулся ко мне лицом:

– Ты кто?

От волнения во рту у меня пересохло, зато голос прозвучал грубее:

– Отойдите от нее. И убирайтесь прочь. Лошадь я забираю, но звать патрульных не буду. – Мужчина вскочил на ноги. – Они пристрелят вас без вопросов. И тогда вам эти кольца будут не нужны, – я помахала перед мародером железкой в надежде, что он не уличит меня в блефе. Потому что звать солдат или полицию я не стала бы даже для того, чтобы спасти свою жизнь. Меня не должны были найти. – Я скажу им, что это вы ее убили. Убирайтесь, пока не поздно!

И мародер убежал. Кольца и браслеты явно стоили дороже его лошади. Я подошла к женщине. Она действительно была мертва. Но на нее мог наткнуться кто-нибудь еще, а мне совсем не хотелось иметь дело с представителями власти.

Лошадь была истощенной от голода и слишком слабой, чтобы брыкаться или пытаться меня сбросить. И слава Богу! Потому что мой опыт общения с этими животными ограничивался соседской ломовой кобылой, с которой я играла в детстве. Экспроприированная лошадь оказалась еще и послушной. Ей хватило легкого толчка, чтобы она потащилась вниз по улице. Лошадь брела медленно, но обещала довезти меня до китайского лагеря до утра, и мои больные ступни были очень признательны за передышку. Но не проехала я на ее спине и четверти часа, как кто-то выкрикнул:

– Стой!

Проблема с верховой ездой заключалась в том, что наездник не мог схорониться в тени или зарыться в землю как крыса.

Из дверного проема вышел ополченец:

– Эй, вы! Где вы взяли лошадь?

– Это моя кобыла, – ответила я.

– Она нужна нам для расчистки территории, – заявил мне ополченец. – Я реквизирую ее у вас от имени армии Соединенных Штатов.

От отчаяния я вмиг поглупела. Я открыла рот, чтобы возразить, но не нашлась что сказать. Я подумала пришпорить кобылу, чтобы она побежала. Но уверенности в то, что она побежит, у меня не было. А солдат поднял ружье и положил палец на спусковой крючок – словно допускал, что я могла сбежать. Поэтому я все-таки спешилась и отдала ему поводья.

– Подождите минутку. – Отступив назад, солдат что-то схватил и бросил мне. Я неуклюже поймала какой-то предмет. Им оказалась жестяная банка, но в темноте я не могла разглядеть ее содержимое.

– А теперь возвращайтесь туда, откуда явились, – приказал солдат. – А то я арестую вас за отсутствие пропуска.

Сунув банку в карман, я пошла. Отыскав кучу кирпичей, к которой можно было прислониться, я решила прикорнуть. Мой план добраться до лагеря оказался неосуществим – ни этой ночью, ни в ближайшем будущем. Это было слишком трудно. «Придется с этим подождать», – подумала я. От разочарования мне захотелось плакать. Но что толку было лить крокодиловы слезы?