Чтение онлайн

Клэр приходит в себя, когда Майкл уже шагает за порог. Она извиняется перед Шейном и Паскалем и бросается следом:

– Майкл!

Он поворачивается. Гладкая кожа блестит в свете фонаря.

– Что?

Она оглядывается, ей не хочется, чтобы Шейн слышал их разговор.

– Я вам другого переводчика найду. Зачем обнадеживать бедного мальчика?

– О чем ты?

– Я про фильм о каннибалах.

Майкл молча смотрит на нее.

– Вам что, правда понравилось?

– А тебе разве нет?

Клэр краснеет. Нет, рассказывал Шейн здорово, интересно, трогательно, даже захватывающе. Да, выступление было классным, но такой фильм снимать нельзя! Трехчасовой вестерн без пальбы, без любовной линии, и под конец еще страсти-мордасти.

Клэр вздергивает подбородок:

– Значит, в понедельник вы будете просить у студии пятьдесят миллионов долларов на исторический фильм о каннибализме переселенцев?

– Нет, – Майкл снова растягивает губы в улыбке, – в понедельник я приду на студию и попрошу восемьдесят миллионов на исторический фильм о каннибализме переселенцев. – Он поворачивается и шагает по дороге.

– А мальчик? – кричит ему в спину Клэр. – Он ведь ваш сын, да?

Майкл медленно поворачивается.

– Знаешь, Клэр, такие, какты, – большая редкость. Ты прямо всех насквозь видишь. Как прошло собеседование?

Клэр потрясена. Всякий раз, как она привыкает видеть в Майкле просто великолепную развалину, динозавра, карикатуру, он вдруг снова демонстрирует былую хватку.

Она опускает голову. На ней строгая юбка и туфли на каблуке – одежда для собеседования.

– Мне предложили работу. Куратором в музее киноискусства.

– И что, пойдешь к ним?

– Я еще не решила.

Он кивает.

– Слушай, мне необходима твоя помощь в эти выходные. На следующей неделе – пожалуйста, захочешь уйти – я пойму. Я даже помогу тебе. Но сейчас нужно, чтобы ты приглядела за итальянцем и переводчиком. И в понедельник организовала совещание. И вместе со мной нашла актрису и ее сына. Я могу на тебя рассчитывать?

– Конечно, – кивает Клэр. И тихо переспрашивает: – Так это ваш сын?

Майкл Дин смеется и запахивает пальто.

– Знаешь, как говорят: у успеха тысяча отцов, а у провала всего один? Согласно этой концепции, этот маленький ублюдок… мой единственный отпрыск.

Август 2008

Эдинбург, Шотландия

А началось все просто: какой-то мелкий ирландский пацан постучал его по плечу в баре в Портленде.

Пат Бендер обернулся. Бледное личико, кривые зубы, прическа супермена, черные очки и футболка «Денди Ворхол».

– Я тут, в вашей Америке, уже три недели торчу. Как же меня задолбал спорт по всем каналам! – Пацан кивнул на телевизор над стойкой. – Ну вот хоть ты мне объяснишь, в чем прикол? Ни хера я не понимаю в бейсболе!

Пат и рта открыть не успел, а пацан уже сел на диванчик напротив.

– Ваще не врубаюсь! – крикнул он. – Я Джо. Короче, американцы сосут во всех видах спорта, кроме тех, которые они сами придумали, ага?

– Если честно, – ответил Пат, – я и в американских-то видах спорта тоже не очень.

Пацан довольно улыбнулся и ткнул пальцем в гитарный кофр, устроившийся рядом с Патом, как скучающая девушка на свидании:

– Бренчишь помаленьку?

– В баре напротив.

– Гонишь?! А я, типа, музыкальный менеджер. Начинающий. Что играешь?

– Ерунду всякую. Я раньше фронтменом был в «Молчунах», не слышал? – Пацан молчал, и Пату стало неудобно. Не фиг было спрашивать. Как описать то, что он делает сейчас, Пат не знал. Начиналось с монологов под акустику, а теперь он просто исполнял прикольные песни и болтал. – Короче, – объяснил он Джо, – я сижу на стуле и немножко пою. Потом народ веселю, рассказываю, в основном про себя. Иногда потом еще гинекологом подрабатываю. Если повезет. Везет не часто.

Вот так и родилась идея турне по Англии. И опять инициатива была не его. Инициатива принадлежала Джо. Пацан уселся в полупустом зале и громко ржал над песней про джем-сейшны. Джем-сейшны, утверждал Паскаль «Пат» Бендер, – отстой, и играют на них одни говнюки. Песня про тексты, рожденные по обкурке, Джо вообще башню снесли. Очень они познавательные, прямо как меню в китайском ресторане. К концу вечера чувак уже во все горло орал вместе со всеми припев песни «Отчего барабанщики дакие тепилы?».

Что-то в этом пацане было завораживающее. Если бы не он, Пат бы обязательно цыпочку в короткой юбочке закадрил. Она сидела за первым столиком, и Пату открывался отличный вид на ее белые трусики. Но он в тот вечер слышал только ржание Джо. Сцена погрузилась во тьму, наступала исповедальная часть шоу, про наркотики и несчастную любовь. Пат исполнил самую известную свою песню, «Лидия», и Джо ужасно растрогался, даже очки снял и утер скупую слезу.

Когда Пат слез со сцены, пацан уже чуть из штанов от восторга не выпрыгивал. Типа, он такого вжизни не видал, прикольно, без художественного свиста, с мозгами. И музыка с текстом круто вместе катят. А «Лидия» – ваще атпад!

Ясное дело, Джо тут же вспомнил про девушку, по которой он давно сох, и конечно, его понесло толкать Пату душещипательную телегу о великой любви. Пат слушал вполуха. Эти телята все одинаковые, сначала ржут, а потом ревут белугой над песней «Лидия». Вот вроде написал он жесткий стеб про «сопли в шоколаде» («Как я жил, пока не увидел твои карие глаза?»), а они прямо реально переживают.

Джо сразу запел, что Пату надо в Лондон. В полночь это был просто треп, вчас Пату стало интересно, к двум он почти поверил Джо. В полпятого утра они вместе раскурились (траву принес Джо) и переслушали все старые альбомы «Молчунов» («Вот это круть! Че ж я раньше-то тебя не видел?!»). И план сложился сам собой. К черту все напряги с деньгами, телками и карьерой! Пат едет в Англию.

Джо сказал, надо двигать в Лондон и Эдинбург, там поржать любят, и музон им понравится. Клубов полно, главное, забукать все как надо. Агенты и телевизионщики в этих клубах кишмя кишат, его сто пудов заметят. В Портленде было пять утра, в Эдинбурге час ночи, и Джо пошел на улицу звонить. Вернулся довольный как слон: устроитель фестиваля в Эдинбурге вспомнил «Молчунов» и обещал втиснуть Пата в программу Типа, там отказался кто-то и не приедет. Все детали они перетерли. Пату надо только нарисоваться в Эдинбурге, а дальше уже по ходу Джо сам сориентируется: поселит, жрачку и транспорт обеспечит. Лабать надо шесть недель, и за это еще бабла отвалят. А там, глядишь, и еще чего наклюнется. Они ударили по рукам, похлопали друг друга по спине, а поутру Пат уже звонил своим ученикам и отменял занятия на месяц вперед. Лет двадцать Пат такого подъема не ощущал. Гастроли! Старые фанаты его теперь слушать не хотели. Им покоя не давало, что Пат жив. Всем рок-легендам полагается честно склеить ласты в конце творческого пути, а он живехонек, да еще и публику веселит дурацкими монологами. Живые сморчки-фронтмены вызывают подозрение. Значит, ни хера они не зашибали и не ширялись, так, дурили народ только, а сами потихоньку вели здоровый образ жизни. Пат даже песню про это написал («Ничего, что я живой?»), но в программу она как-то не вписывалась, и он ни разу ее не исполнил.