Чтение онлайн

Ввели окольничего. Его бледное, с едва заметными шрамами от ожогов лицо, было опущено, глаза превратились в щели от синяков. Иван махнул рукой. Окольничего отпустили, поставив на колени.

— Помнишь, Алексей Данилович, как учил я? Коли хочешь, чтобы полюбили тебя, самое дорогое забрать у человека надо.

— Не предавал я тебя, государь, оговорили меня. — Басманов метнул быстрый взгляд на Матвея, тот усмехнулся. Глядя на злое, чуть подергивающееся лицо царя, окольничий вспомнил тех двоих, отца и сына. Синеглазый юноша, совсем еще мальчик, сказал тогда разбитыми губами : «Ежели ты мне, государь, нож дашь, то первый удар твой будет.

— А лучше, чтобы он своей рукой мне это дорогое отдал, да, Федя? — почти пропел Иван, обнимая младшего Басманова, и раскрыл ладонь. Матвей Вельяминов вложил в нее длинный кинжал.

Алексея Басманова передернуло.

— Не трону я сына своего, какой бы он ни был. Плоть и кровь моя он, не стану я заповедь Божью преступать.

— Феденька, ты слышал? — спросил царь.

Младший Басманов медленно, как во сне, поднял клинок.

— Не смотри, — сказала Марфа невестке. — Закрой глаза. Та только помотала головой и ухватилась за край стола.

Федор Басманов вонзил клинок отцу в горло. Хлынула кровь, быстрыми, сильными толчками.

Басманов захрипел и ухватил сына за руку. Федор брезгливо разжал пальцы окольничего и одним движением взрезал ему шею.

— Молодец, — потрепал его царь по голове и вдруг неожиданно громко крикнул. — А теперь не пора ли уже молодым почивать?

Ефимия обреченно перекрестилась.

— Ну все, — Марфа наклонилась и поцеловала ее в лоб, покрытый холодной испариной. — Ты помни, Ефимья, главное — не прекословь ему. Если вдруг…

— Что?

— Ничего, — вздохнула Марфа. — Все будет хорошо.

— Марфа Федоровна, — Ефимья стиснула маленькие, с обгрызенными ногтями руки, между колен, — а вам… вам понравилось, ну, когда…

Вельяминова вдруг вспомнила холодный весенний лес, огонь костра, и то, как отражался рассвет в его лазоревых глазах.

— Да, — ответила она и мягко закрыла дверь горницы.

Он увидел, как она спускается по крутой лестнице, и перегородил ей дорогу. В лунном свете ее лицо было точь-в-точь как лик Богородицы. Она стояла на ступеньку выше, опустив голову, и все равно не доставала ему до плеча. От нее пахло, — даже в разгар зимы, — напоенными солнцем травами.

— Дай, — сказал он грубо.

— На ложе брачном, — она отвернулась, — так, что он видел только край платка и немного бронзовых волос на виске. Кровь хлынула ему в голову.

— Силой возьму.

— Не будет благословенья Божьего тебе, — она посмотрела на него изумрудными глазами.

— И сыновей не будет тогда. Под венец меня поведи, по-честному, как государю и пристало.

От него пахло, как и тогда на площади, кровью, только свежей. Кровью зарезанного Басманова.

Марфа поморщилась.

— Дай пройти.

— С огнем играешь, Марфа.

— На то я и Вельяминова.

Он зашел вслед за ней в трапезную, и, поймав взгляд Матвея, указал головой на дверь.

— Иди-ка к невесте своей, заждалась она, — усмехнулся царь, отрываясь от губ Матвея.

Отступив на шаг, он окинул любовника с головы до ног оценивающим взглядом.

— Шексна тебе на пользу пошла. Забыл, небось, Матюша, как это, с бабой-то?

— Дак вспомнил уже. А все равно лучше тебя нет, — опустив голову, глухо проговорил Матвей.

— Милый ты мой, — Иван коротко привлек его к себе. — Не брошу я тебя никогда, разве не знаешь ты? Иди, и пущай Ефимья сыновей тебе родит. Она хоть и захудалая с виду девка, но мать ее покойница плодовитая была. Ты уж постарайся, Матюша, чтобы следующим летом я у тебя крестил.

Матвей, кивнув, уткнулся горячим лбом в царское плечо.

Ефимия с потерянным видом сидела на краю ложа. Матвей посмотрел сверху на ее мышиного цвета волосы и красный припухший от постоянных слез нос.

— Да не бойся ты так, не съем я тебя. — Тряпки свои сними, чай не в монастыре.

Она боязливо потянула вверх глухую, с длинными рукавами рубашку. Матвей усмехнулся, вспомнив Марью Воронцову. Ефимья ей, конечно, и в подметки не годилась. А все же, подумал Вельяминов, это — мое, и никто его у меня не отымет. Ни батюшка проклятый, который брал, что хотел и когда хотел, ни царь, ни Петька наглец, в аду ему гореть.

Он вспомнил блистательную, холодную красоту мачехи, что смотрела сквозь него, — будто и не видела никого, кроме отца, вспомнил высокомерную жалость в кошачьих глазах сестры.

Ефимья глядела на него, не отрываясь, закусив бледные губы.

«Потерпи», — внезапно сказал он. Девушка кивнула, едва дыша, не смея даже обнять мужа.

Они сидели с матерью в крестовой горнице, и Аграфена читала ему Евангелие. Матвей положил ей голову на колени. Он любил ее так, что ночью даже просыпался и шептал:

«Господи, сохрани матушку, как же я без нее?».

Она была всегда рядом, когда он болел, она сидела у его постели, положив прохладную руку ему на лоб, она молилась с ним на сон грядущий, она улыбалась, когда мальчик приносил ей сорванные на лугу в подмосковной цветы.

Отца Матвей боялся и ненавидел. ФедорВельяминов тогда был воеводой на Диком Поле и приезжал домой редко. Но когда приезжал, мать бросала Матвея на попечение слуг и родители запирались в опочивальне. Матвей рыдал, слыша ее вздохи, и сдавленные стоны. Он знал, что, когда отец уедет, она опять заболеет — ляжет в постель, и опять будет ее крик, ее рыдания, кровь и — если ребенок родится живым — отпевание в тяжелом чаду ладана и огоньках свечей.

А потом она умерла, и более никто его не любил.

Он коснулся губами залитого слезами лица жены. «Ну все, все, не реви». Ефимья неловко, стесняясь, прижалась губами к его щеке. У Матвея от неожиданности перехватило дыхание.

В последний раз его так целовала покойная мать, и, сейчас он, сам не ожидая от себя этого, грубовато привлек к себе Ефимью, пристроил ее голову себе на плечо.

— Спи давай, нам завтра в Псков с утра, я тебя рано разбужу.

Она шмыгнула носом и, повертевшись, затихла, а Матвей вдруг понял, что улыбается.