Чтение онлайн

— Двадцать один, — сказала она, глядя прямо перед собой, вздернув острый подбородок.

Распущенные по обнаженной спине волосы грело солнце.

— А дочери? — раздался тот же голос.

— Четыре, — ответила она и шепнула: «Подними голову». Девочка посмотрела вверх — мерцающими, раскосыми, будто луны, очами.

После долгого молчания она услышала тихие шаги — вниз, к ней. Высокий, полный, черноглазый мужчина остановился совсем рядом. «Учи язык, Марджана, — сказал он, усмехнувшись, и ушел.

А сегодня ей прислали перстень.

Служанка, — Марджана оставила ее при себе, девчонка была забавной, умной и знала все то, что надо знать, — одела ее в полупрозрачную вуаль цвета изумрудов и надушила бронзовые волосы жасмином.

— Помните, да, — сказала Кася озабоченно. «Ну что я вам говорила».

— Все помню, — Марджана потянулась и поцеловала девчонку. «Вы тут поиграйте во что-нибудь, и ложитесь спать спокойно, ладно?».

Кася вдруг украдкой перекрестила ее. «Храни вас Господь».

Марджана улыбнулась, и вышла из комнаты.

Она медленно, опустив голову, спустилась по лестнице, миновала несколько длинных коридоров и остановилась у золоченой, высокой двери, опустившись на колени.

Джумана поиграла серебряным ножиком.

— Она уже переехала? — спросила женщина секретаря, глядя на то, как блестит утренняя роса на лепестках роз.

— Вот сейчас переезжает, — секретарь поджал губы. «Пять комнат, сад, бассейн, терраса с выходом на море. Это пока, — он многозначительно поднял брови. «Ну, и не считая тех подносов с драгоценностями, которые ей принесли еще на рассвете».

— Гездэ, — задумчиво пробормотала Джумана и вышла в сад.

— Передай ей, — она протянула секретарю букет свежесрезанных роз. «С объятьями и пожеланиями долгой жизни. Они ей пригодятся, — кадина усмехнулась. «Пока она не понесла, не стоит ничего делать, а там посмотрим».

Евнух поклонился, и, пятясь, вышел из комнаты.

— Это вам, кадина — Кася присела перед Нур-бану, — от моей госпожи Марджаны-гездэ, в благодарность за ваш подарок. Дочери госпожи Марджаны очень понравились котята, которых вы прислали.

Нур-бану посмотрела на искусно выполненную миниатюру, на которой играл, переливался красками весь Стамбул — такой, каким его видно с Босфора.

— Какая прелесть, — искренне сказала женщина. «Передай своей госпоже, что я всегда буду рада видеть ее в своих покоях».

Марджана вышла на террасу и посмотрела на море — отсюда оно было ровно смятый, синий бархат.

— Молодец, — раздался сзади знакомый голос. «Но это только начало».

Она обернулась и посмотрела в темные, мягкие глаза. Глава евнухов гарема помолчал. «Его султанское величество велел отвести твоей дочери отдельные комнаты. Ее будут звать принцесса Фарида, и она нам пригодится».

— Не сейчас, — сказал евнух, посмотрев на лицо Марджаны. «Лет через десять. Когда ты станешь валиде-султан. Королевой-матерью, если, по-вашему».

— Милая, любимая моя Машенька! С Божией помощью встали мы вчера на плимутском рейде. Обратный путь, был хоша и быстрым, да тряским — потрепало «Изабеллу» изрядно.

Поэтому я тут пробуду пару деньков, распоряжусь ремонтом, да и в Лондон — к тебе в объятья.

Оставлял я тебя, когда ничего еще и заметно не было, а сейчас, — посчитал я, — ты уж на сносях меня встретишь. Поэтому ты больше спи да гуляй, и не волнуйся за меня — я уже на английской земле, и скоро тебя увижу.

Постараюсь я все же в этом году добиться не короткого отпуска, а подольше — хотелось бы вместе с тобой хоть немножко наше дитя попестовать. До свидания, милая Маша, остаюсь вечно любящий тебя Степан.

Маша Воронцова, держась за поясницу, с трудом поднялась с кресла и вперевалку, уткой, пошла на кухню. Мистрис Доусон пекла булочки.

— Его милость приезжает, — торжествующе сказала Маша, помахивая письмом. «Изабелла» вчера в Плимут пришла».

— Ну, слава Богу, — вздохнула кухарка. «Довольна, наверное? — по старой памяти женщина называла леди Мэри на «ты».

— Не сказать как, — Маша утащила свежую булочку. «Я уж думала, придется мне одной рожать, — Маша опустилась на скамью и опять потерла поясницу. «Болит и болит, да и ноги тоже ныть стали».

— Ты потерпи, на сносях — оно всегда так, кажется, что все тело разламывает. А потом, как дитя родится, — так и забудешь, что у тебя болело, — мистрис Доусон подвинула Маше банку с домашним джемом из малины. «Намажь, что всухомятку-то жуешь».

— И так, вон, разнесло меня, что и не узнать, — грустно сказала Маша.

— Да ты, как родишь, сразу все скинешь — пожала плечами мистрис Доусон. «Давай, намазывай, ребенку это полезно».

После завтрака Маша остановилась у окна в кабинете, глядя на желтые листья, падающие на черепичные крыши Сити.

Дома в это время уже был снег — он лежал на вершинах гор, окружавших деревню, круглый год. Блеяли в загоне овцы, мать, наклонившись, размешивала в большом деревянном чане густое молоко. Круглые головки сыра лежали бледно-желтыми колесами на полках сарая — он был соленый, слоистый, и не было его вкуснее, запеченного в румяное, пышное тело пирога.

Пронзительно синее небо висело над головой, и казалось — кроме него и высоких, из серого векового камня, башен деревни, и нет ничего на свете.

Еще зимой начинали готовить землю к пахоте — старики верили, что здесь, высоко в горах, в вечном холоде, ее надо хорошенько обогреть, чтобы урожай был обильным. Мать посылала детей в лес, — собирать ветви деревьев. Первая связка называлась в честь ее небесной покровительницы — святой Мариам, и девочка всегда старалась набрать туда особенно много веток. Каждая семья приносила связки на церковный двор, и потом их с молитвами поджигали — считалось, что так земля согреется, и даст плоды.

Мариам и сама пахала, — она была старшей, а в их краях женщины искони работали наравне с мужчинами. Она вспомнила, как холодила еще не прогревшаяся земля голые ступни, как чирикали воробьи, вьющиеся у головы вола, как заливало все вокруг весеннее, яркое солнце.

Леди Мэри посмотрела на свои ноги — обутые в простые, без каблуков туфли, и тихонько вздохнула. Положив руку на свой живот, она вдруг спросила: «Ты кто? Мальчик или девочка?». Под рукой чуть задвигалось — будто ребенок ворочался из стороны в сторону.