Чтение онлайн

— Пойдемте к Питеру, — вдруг улыбнулась Мария. «Во-первых, у него и вправду хорошие ткани, а во-вторых — я там всегда оставляю детей, приказчики их развлекают, если мне потом надо куда-то еще отлучиться».

— Вам на платье? — спросил Джованни, глядя на многоцветные рулоны перед ними.

— Да, — Мария зарделась. «У Питера отличный выбор, но все такое яркое».

— Это хорошо, когда яркое, — ворчливо отозвался Джованни. «Тем более тут у вас такая унылая погода. Ну, если вам надо скромное, то берите вот это — не пожалеете».

Он положил руку на голубовато-серую, тонкую итальянскую шерсть.

— Почему? — Мария вскинула глаза.

— Потому что она лучшего качества. Смотрите, — кивнул Джованни. Она положила свою руку рядом, и тут же убрала. «Да, действительно, какая мягкая. А вы разбираетесь в тканях?»

— Зря, что ли, моя семья ими уже двести лет торгует? — сердито ответил Джованни.

«Пойдемте, пусть дети тут побудут, а я вас научу кружева выбирать».

— Мне нельзя кружево, — вздохнула Мария.

— Это еще почему? — удивился он, и вдруг вспомнил ее слова о музыке: «А кружево-то чем провинилось? Отвлекает от мыслей о Боге?», — насмешливо спросил Джованни.

— Считается — суета, — тихонько сказала женщина. «Вы ведь тоже протестант».

— Меня с моей женой покойной сам Кальвин венчал, — Джованни вдруг разозлился.

— И я у него, у Кальвина, учился. Так что да, синьора Мария, я хороший протестант. Я поэтому и ушел от католиков, что люблю думать своей головой, а не слушать кого-то. И моя голова, — не самая глупая в мире, уж поверьте, — мне говорит, что в музыке ничего плохого нет. И в кружеве тоже. Если бы у меня была жена, — он вдруг помолчал, — я бы только радовался, видя ее в кружеве и шелках. Ну, — он улыбнулся, — смотреть-то вам можно на него?

Она молчала.

— Вот и посмотрим, — сказал Джованни.

— Какие красивые! — восхищенно проговорила женщина, погружая руки — по запястье, — в каскад кружев.

— Это брюссельские, — улыбнулся Джованни. «Нитки для них прядут обязательно в полутемных, сырых комнатах — чтобы лен не пересушивался, и оставался мягким. За весь день в такую комнату попадает только один луч солнечного света — иначе, считается, качество будет уже не таким хорошим.

Мария вздохнула и приложила нежное, сливочного цвета кружево к щеке. «Спасибо, — сказала она, — тут и вправду — словно в раю. Ну, пора уже и детей забирать, как бы они там, у Питера все не разнесли».

— Я сейчас приду, — сказал ей Джованни.

Когда женщина вышла, он подозвал к себе приказчика, и шепнул ему что-то на ухо. «Не извольте беспокоиться, мистер», — улыбнулся тот. «Все будет сделано, глаз у меня наметанный, дама останется довольна».

— Ну, молодец, — похлопал его Джованни по плечу. «Вот, — он оставил на прилавке золото, — доставишь по этому адресу».

Когда они подошли к пристани на Темзе, мальчишки убежали вниз, а Элизабет, разморенная весенним солнцем, уже дремала на руках у Марии.

Джованни вдруг посмотрел на нее и сказал: «Синьора Мария…»

— Можете просто, — Мария, — она улыбнулась и покраснела. «Вы же друг Питера».

— Спасибо, — улыбнулся ди Амальфи. «Я…, - он помолчал, — я хотел вам сказать кое-что. Вы просто послушайте меня, ладно?».

— Хорошо, — она медленно погладила Элизабет по каштановым локонам. Та почмокала, повертелась и заснула еще глубже.

— Сначала я хотел написать, — Джованни усмехнулся, — но…такие вещи лучше говорить».

Майкл с Ником шлепали по мелководью, вооруженные, какими-то палками.

— Я вас люблю, — сказал Джованни, глядя на сияющую гладь реки. Она, было, открыла рот, но ди Амальфи мягко попросил:

— Дайте мне договорить, хорошо? Это…, - он помолчал, — довольно, нелегко. Я просто хотел, чтобы вы знали, Мария. Если вы мне скажете, что больше не хотите меня видеть — так тому и быть. Мне будет…, - он опять помолчал, — больно, но это ваше право. Вы, наверное, думаете, что это безумие — я вас вижу второй раз в жизни…

Она стояла, укачивая спящую девочку, глядя на сыновей.

— Нет, — ответила она еле слышно, вспомнив, как в первый раз увидела Степана — там, в передней старой усадьбы Клюге — увидела, и не смогла глаз от него отвести.

Она тогда тихо плакала в подушку, считая дни, не в силах подумать, что вот еще немного — и он уйдет в море, а она так и не сможет, не посмеет ничего сказать.

— А если я скажу, что хочу? Видеть вас, — тихо произнесла Мария.

— Тогда я отвечу, — Джованни улыбнулся, — истинно, Господь благ ко мне, и нечего мне больше желать.

— Мне надо подумать, — Мария помедлила. «Я напишу вам, хорошо?».

Он кивнул, не смея поверить тому, что, — может быть, — счастье так близко, совсем рядом.

— Любовь есть дар великий, — внезапно, нежно сказала она, целуя голову Элизабет, — нам ее Господь посылает, и Его за это благодарить надо.

Проводив их, он зашел в собор Святого Павла и преклонил колени. Здесь было хорошо, — просто и светло, и Джованни почувствовал покой. Покой и счастье, каких он не испытывал уже давно, со времен своей жизни в Женеве.

— Спасибо, — шепнул он. «И вправду, имя Твое — добро».

Дети давно уже спали, а Маша все сидела, подперев голову рукой, глядя на сумрачный туман, поднимавшийся над рекой. Было прохладно, с луга тянуло сыростью, и где-то в камышах, вдали, кричала выпь.

Наверху, над домом, стремительно, шурша крыльями, пролетела сова — на охоту. Маша зажгла свечу, и, потянувшись за своей Библией, раскрыла ее — на Десяти Заповедях.

«И ничего про любовь», — вдруг, горько, улыбнулась женщина. «Только о прелюбодеянии. Как это Лютер толковал шестую заповедь: «Мы должны бояться и любить Бога так, чтобы в мыслях, словах и делах быть чистыми и целомудренными, и чтобы каждый из нас любил и почитал своего супруга».

Она вздохнула, вспомнив то, что совсем не хотелось вспоминать, и пролистала книгу дальше.

«Кто не любит, тот не познал Бога, потому что Бог есть любовь» — прочла она, и потянула к себе перо с бумагой.

Маша долго смотрела на чистый лист, а потом, озлившись на себя, почти не думая, быстро написала все то, что хотела сказать еще там, на берегу реки, и запечатала конверт.

Она стояла посреди комнаты, глядя на него, и Джованни вдруг подумал: «Господи, ну как мне Тебя благодарить?»