Чтение онлайн

Окольничий вышел из палаты, и Федор быстро наклонился над Башкиным.

— Ты держись, Матвей Семенович, — прошептал он, не зная — слышит его боярин, или нет.

Башкин открыл мутные глаза и, увидев над собой Вельяминова, тихо сказал: «Силы у меня на исходе, не знаю, сколько вытерплю еще. Ты уж прости меня, если что».

Прасковья Воронцова, сидевшая над ложем Марьи, ахнула, увидев в дверях инокиню.

— Матушка, — сказала боярыня, поднимаясь, и, внимательно вглядевшись в монахиню, закачалась, опершись рукой о кресло: «Федосья, как же это…»

— Медку я вам привезла, угличского, монастырского — Феодосия быстро опорожнила кису и приложила руку ко лбу Марьи — был он холодным, будто лед.

— Да ведь раз иночество надевши, с себя-то его не скинешь, — слабым голосом пробормотала Воронцова. — Ты что это удумала, боярыня?

— Бог простит, — вздохнула Вельяминова. — Крови пошли у нее?

— До сих пор идут, выживет ли? — Прасковья опустила постаревшее, измученное лицо в ладони.

Лицо Марьи обострилось, глаза запали, залегли под ними тяжелые, сизые тени, и рука — Прасковья приложила пальцы к запястью девушки, чтобы послушать сердце, — бессильно скребла по одеялу.

— Кончается она, — сказала Феодосия, повернувшись к Воронцовой. — Тот отвар — он же ядовитый, коли много его выпить. Рвало ее?

— С ночи, что Михайлу стрельцы увезли, сначала все тошнило ее, а потом рвать зачала, — без передышки, говорила что-то невнятное, а теперь и вовсе язык у нее отнялся», — Прасковья тихо плакала. — И крови много было, да и сейчас еще течет.

Феодосия, молча, обняла подругу и прижала ее голову к груди.

— Прасковья, — сказала женщина, помолчав. — Ты Петю к завтрему собери, одень его поплоше, я апосля обедни приду за ним.

Воронцова подняла на Феодосию измученные, заплаканные глаза. «Головой же своей рискуешь, боярыня. Федор-то знает?».

— Знает, — Федосья помолчала. «Опасно Петеньку в вотчины отправлять, я отцу своему в Новгород грамотцу послала. Ты, Прасковья, ведай, что не оставим мы его до самого дня смерти нашей — Господь нам заповедовал сирот привечать. Что Марфа, что Петруша — нет нам с Федором разницы между ними, оба они наши дитяти.

Женщины обнялись, и Прасковья перекрестила подругу. «Господь да вознаградит тебя за доброту твою, Феодосия».

— Все, — Федосья подошла к двери. «Пора мне, а то стрелец еще заподозрит чего».

Выскользнув из ворот, женщина поясно поклонилась стрельцу:

— Спасибо тебе, добрый человек, ино дал ты мне помолиться за душу боярышни Марьи. А твое-то как имечко, чтобы за здравие твое тоже молитву вознести?

— Ильей крестили, матушка, сыном Ивановым, — ответил стрелец.

— Ну, храни тебя Господь, Илья Иванович, — улыбнулась монахиня и пошла прочь от боярской усадьбы.

Петенька придвинул лавку к окну и забрался на нее.

С той поры, как заболела его сестра, мальчик стал тихим и просил матушку не оставлять его одного на ночь в детской светелке. Все казалось Петруше, что в углу, там, где темно, стоит страшный человек и смотрит вниз, на пол — а как поднимет он глаза на тебя, так и смерть твоя придет.

А потом была ночь, когда все кричали, и хлопали двери, и случилось то, о чем Петруша до сих пор не мог даже думать. Как закрывал он глаза, так и видел это, и тогда уж ничего не оставалось, кроме как залезть под стол, али в чулан, свернуться там, в клубочек и тихо плакать.

Батюшки больше не было, Степы не было, матушка тоже плакала, приходя к Пете, чтобы помолиться с ним перед сном — она прижимала мальчика к себе и все молчала, и только вздыхала, когда он робко ласкался к ней.

А Марьюшка умирала. Петя приходил к ней днем, и садился на пол, держа ее за руку — смертный холод пробирал мальчика до костей, и он дышал на руку сестры — так, думал он, ей хоть теплее станет.

Не было никого на дворе, скучно было смотреть в окно. Петя слез с лавки и сел на полу, крутя колеса игрушечной тележки, что починила ему сестричка, прежде чем начать умирать.

Мальчик вспомнил про то, кто еще умер, и тихо заплакал, утирая щеки рукавом.

— Петруша, — маменька, — он даже не заметил, как зашла она в светелку, — обняла его и стала целовать. «Петенька, мальчик мой…»

— Он умер же, матушка, умер, — Петя прижался к матери и зарыдал. «Я сам видел!»

— Тихо, родной мой, — от маменьки пахло, как всегда, как в то время, когда все были еще дома, и Петя, вдыхая этот запах, стал потихоньку успокаиваться.

— Петенька, помнишь тетеньку Федосью, маму Марфуши? — спросила у него маменька.

— Конечно, — Петруша шмыгнул носом. «А почему они к нам больше не ездят?»

— Нельзя, — Прасковья помолчала. «А ты к ним в гости хочешь поехать?»

— К Марфе? Хочу, конечно, — ответил Петя. «А ты, маменька, поедешь со мной?».

— Нет, сыночек, — сказала Прасковья. «Тетенька Федосья к нам завтра придет, и ты пойдешь с ней. Ты только будь хорошим мальчиком, не балуйся, слушайся ее».

— А ты потом приедешь? — спросил мальчик, поднимая на мать синие, такие же, как у нее глаза.

— Нет, Петруша — Прасковья нежно поцеловала сына в лоб. «Не приеду я».

— Никогда? — мальчик помолчал и грустно спросил: «И батюшка со Степой не приедут?».

— Нет, — Прасковья закусила губу и глубоко вдохнула, стараясь не расплакаться.

— Я теперь совсем один буду, маменька, да? — Петя отвернулся от матери, и она увидела, как трясутся его еще узкие, совсем детские плечи. «Как же я без вас-то буду?»

Прасковья бережно обняла сына и твердо сказала:

— Ты, Петя, живи и помни — отец твой и старший брат жизнь свою отдали за честь семьи нашей. Тако же и ты, сыночек — не посрами памяти их».

— Маменька, — помолчав, спросил ее мальчик: «А можно ли мне с собой ножик будет взять, что Степа мне на именины подарил? И ту подушечку, что Марья вышила. Можно?»

— Можно, — Прасковья поднялась. «Давай, Петенька, я тебя сбирать буду, а ты помогай мне».

— Не сказал ничего Башкин-то сегодня, — Федор вздохнул и налил себе еще вина. Феодосия посмотрела на него — выразительно.

Федор усмехнулся. «Да мне, Федосья, цельной этой бутылки не хватит, чтобы забыть все».