Чтение онлайн

— На лесах, где, — буркнул рабочий, указывая на узкую, непрочную деревянную лестницу, что вела, казалось — в самое небо.

— Господи, помоги, — парень перекрестился, и, зажмурив глаза, цепляясь побелевшими пальцами за грубые перекладины, стал подниматься наверх.

На стене было зябко и дул неожиданно холодный, резкий ветер. Мальчишка запахнул кафтан и, встряхнув головой, посмотрев на золотящиеся под рассветным солнцем купола кремлевских соборов, решительно дернул за рукав высокого мужчину, что стоял спиной к нему, рассматривая какой-то чертеж.

Зодчий сочно выругался и сказал, не поворачиваясь: «Велел же, хоша мгновение одно не тревожить меня! Подумать хоть дайте!»

— Федор Савельевич, — робко начал мальчишка, — это я, Лизавета. Воронцова-Вельяминова то есть.

Он обернулся и увидел перед собой ту девчонку, что стояла когда-то у Троицкой церкви, в растоптанном снегу, прижимая к груди связку рисунков. «Федор Савельевич, — сказала Лиза сейчас, подняв на него синие глаза, — меня силой венчать, хотели, я из Кремля бежала. А Федю казнить собираются, каждый час гонец из Углича прискакать может».

Он взял ее за руку, и, отведя поближе к стене, — здесь, наверху, пока было пусто, — велел:

«Рассказывай все».

Федор Савельевич внимательно слушал, и, наконец, потерев лицо, сказал: «Значит, так.

Пока к утрене не звонили, марш на Воздвиженку, там у вас сзади кладовых жердь в заборе отодвигается, как вы в Углич уехали, так ни у кого руки не дошли ее поправить».

— А вы откуда знаете? — удивилась Лиза.

— Да уж знаю, — хмуро ответил зодчий, на мгновение, вспомнив, как Марфа — в простом темном сарафане, в платочке, отодвинула жердь и шепнула ему: «Все, улеглись все, только Петенька в моей опочивальне задремал, не стала я его в детские горницы относить».

Федор Савельевич приказал себе не думать о том, как в середине ночи, услышав хныканье, она потянулась за ребенком — обнаженная, в потоке бронзовых, упавших на спину кос, и приложила его к груди. Он тогда провел губами по ее плечу и шепнул, едва слышно, чтобы не разбудить сонного, сладко пахнущего мальчика: «Господи, какая ты красивая, любовь моя, так бы и глядел на тебя вечно».

Марфа уложила дитя, и, наклонившись, накрыв их обоих шатром душистых волос, сказала, улыбаясь: «Ну, вот и гляди, Федя».

— О, — ответил тогда он, — мне сего мало, Марфа. Ну-ка, иди сюда, поближе, и до рассвета я тебя не отпущу более.

— Федор Савельевич, что с вами? — озабоченно спросила Лиза.

— Ничего, — ответил зодчий, сжав зубы — до боли. «Меч ваш родовой забери с Воздвиженки — тихо, чтобы не увидел тебя никто, и беги к Феде, он на Бережках сейчас, в церкви Благовещения Господня, крышу чинит. Опись о крещении твоем матушка дала тебе?»

— Да, — Лиза коснулась мешочка, что висел рядом с нательным крестом. «Тако же и Федину.

Она сказала, нам повенчаться надо, только вот захочет ли он? — девушка покраснела — ярко.

— Захочет, захочет, — Федор Савельевич развернул ее и подтолкнул к лестнице. «Ну, давай, быстро, а то в Кремле просыпаться зачнут. Они, небось, подумают, что ты на Воздвиженку побежала, так тебе их опередить надо. Потом сюда не возвращайтесь, сразу ко мне в избу приходите, Федя знает, где это — там встретимся».

— Стойте, — Лиза полезла в мешочек. «Мне матушка для вас тоже грамотцу сунула, сказала, что, ежели вас увижу, так отдать».

Зодчий вздохнул, и, посмотрев на маленький, аккуратно сложенный листок, что лежал на его грубой ладони, сказал: «Ну, с Богом, Лизавета».

Проводив глазами мальчишку, что рванул по еще пустынной Чертольской улице, Федор Савельевич положил грамотцу в карман кафтана и жестко сказал себе: «Потом, все потом».

— Мне бы Федора Петровича, — мальчишка мялся у ворот церковного двора. «От Федора Савельевича я».

— Там он, в избе, — указал рабочий на склон у реки. «Считает он, так велел не мешать».

Лиза, вздохнув, незаметно сомкнула пальцы на изукрашенной золотой насечкой рукояти меча, — на Воздвиженке еще никто не проснулся, и она, засунув саблю за пояс, прикрыв ее кафтаном, в мгновение ока выскользнула обратно на улицу, — и пошла вниз.

Федор погрыз перо, и, услышав скрип двери, раздраженно сказал: «Ну, кто там еще! Сейчас закончу и приду!»

— Федя, — услышал он знакомый голос, и поднялся — стукнувшись головой о низкий потолок избы.

Маленький, синеглазый паренек снял шапку и, задрав голову, глядя на него, проговорил:

— Здравствуй, Федя. Царевича Димитрия убили, матушка с младшими из Углича уехала, а тебя Годунов казнить хочет. Меня с князем Шуйским повенчать должны были, а я сбежала.

Потому что я на тебе хочу жениться, Федя. Потому что я тебя люблю».

— Выйти замуж, Лизавета, — хмыкнул Федя, и она невольно, быстро улыбнулась. «Иди-ка сюда, — он усадил девушку на лавку и, посерьезнев, спросил: «С тобой все в порядке?».

Лиза кивнула и протянула ему меч. «Боюсь я, что на Воздвиженке скоро стрельцы уже будут, — сказала она, не смотря на Федора. «В Кремле-то поймут, что сбежала я. А тебе он понадобится».

— Нам понадобится, — поправил ее юноша и Лиза, покраснев, пробормотала: «У меня тако же кинжал есть, тот, с рысью, мне матушка дала. Вот, — она протянула Феде клинок и тот, коснувшись пальцами золотой фигурки, тихо ответил: «Пусть у тебя будет. С матушкой что?

И почему это Годунов меня вдруг казнить хочет?».

Он слушал, искоса смотря на Лизу, и вдруг, прервав ее, сказал: «Ну, сии вотчины Годунов не получит, не будь я деда своего внук. Хоть когда, но я сюда вернусь, не временщику, какому худородному богатства нашей семьи отдавать. А матушка, — он прервался и поскреб в затылке, — плохо, конечно, что не с ней мы, — да ничего, выберемся».

— А сейчас что делать будем? — робко спросила Лиза, подперев кулачком подбородок.

— Сейчас обвенчаемся, возьмем кое-где, что надобно и уйдем отсюда, — Федор поднялся и, увидев глаза девушки, покраснев, сказал: «Я давно о сем поговорить хотел, Лиза, но все думал — жизнь-то у меня не боярская, сама видишь, — юноша обвел рукой избу, — куда б тебя было во все это тащить?».

— Дурак ты, Федя, — сердито сказала внучка великого герцога Тосканского, и он, вдруг опустившись на колени, попросил: «Дай мне руки, пожалуйста».