Чтение онлайн

Она, было, подхватила корзину, но услышала в открытые ставни кухни веселый, знакомый голос с канала: «Вот тут и швартуйтесь, да, сейчас разгружать будем!»

Женщина опустила тарелки, и, глубоко вздохнув, спрятав под чепец не прикрытые по-домашнему волосы, — вышла на крыльцо.

Он выскочил на поросший нежной, молодой травой берег Зингеля, и, взбежав наверх, взяв ее руки в свои, наклонившись, — прижался к ним губами.

— Дома, — подумал Хосе. «От нее свежестью пахнет. Счастье мое, девочка моя, как я по ней скучал. Все, больше никуда и никогда один не уеду — буду брать ее с собой, и детей тоже. Как я ее люблю, как люблю».

Он поднял темные глаза и рассмеялся: «Не надо плакать, все, все, я тут, я с тобой. Смотри, — он потянулся, и стер слезу со щеки, — я привез нам новых книг, и тебе — инструменты хорошие, зеркала, кюретки, ножи…

Мирьям все стояла, глядя на него, а потом, взяла мужа за руку: «Хосе, мне тебе надо что-то сказать. Пойдем».

— Хорошо, — хмыкнул он, и, увидев ее побледневшее лицо, обеспокоенно подумал: «Да что случилось? Я ее осматривал перед отъездом, и бабушку с дедушкой тоже, все здоровы был. Пациентка умерла, или ребенок? У нее умирали уже, ну, что тут делать, мы же не всесильны. Или, — он даже приостановился на мгновение, — папа? Нет, нет, только не это, Анита с Пьетро еще маленькие совсем. Но Мирьям бы мне написала…»

Мирьям закрыла дверь опочивальни и тяжело, глубоко вздохнула, посмотрев на мужа:

«Похудел. Ну конечно, он хоть и хорошо готовит, да времени у него там не было, ел кое-как».

— Иди-ка сюда, — решительно сказал Хосе, потянув ее к большому креслу. Он усадил жену к себе на колени, и, поцеловав, велел: «Рассказывай».

Он слушал, а потом, прервав ее, сбросив чепец с головы, прижал к своему плечу. «Тебе надо со мной развестись, — услышал он сдавленный всхлип. «После такого. Ты не волнуйся, я уеду».

— Редкостная глупость, — коротко ответил Хосе, слыша, как стучит ее сердце — коротко, прерывисто.

— Но раввины говорят, — она вытерла нос о его камзол. «Что нельзя… А я не могла, не могла иначе, бабушка и дедушка не пережили бы…

— Я знаю, что говорят раввины, — терпеливо сказал он. — Я четыре года учился. А еще я знаю, что никто за меня не будет решать — что мне делать, и как поступать. Это дело только моей совести, Мирьям.

Хосе посмотрел на закрытую дверь и вдруг похолодел.

— Папа! — услышал он далекий, детский голос. Маленькие кулачки отчаянно стучали в прочную, толстую дверь. — Папа! — Ребенок кричал, а потом, устав, всхлипывая, свернулся в клубочек на дощатом полу.

Хосе почувствовал мягкую, ласковую ладонь на своем лбу, и откуда-то издалека донесся нежный голос: «Пойдем, сыночек. Возьми немножко игрушек, и пойдем».

Мирьям оторвала лицо от его плеча и неслышно спросила: «Ты плачешь? Что, что такое?»

— Я вспомнил, — Хосе все смотрел на дверь. — Он нас выгнал из дома, с мамой. Сказал, чтобы мы уходили, а сам заперся. Я так кричал, так просил его выйти…

— А потом, — мужчина помолчал, — нам некуда было деться, и мы ночевали в поле, на окраине города. Я ходил и подбирал отбросы, — чтобы мама поела, она ведь носила дитя, — а мама их мне отдавала, я ведь был голоден… Так что, — он едва слышно выругался сквозь зубы, — правильно твой отец сделал, что его убил, я должен быть благодарен.

В наступившем молчании было слышно, как ветер шелестит листьями деревьев на канале.

— Я его сын, — вдруг сказал Хосе. — Мирьям, почему, почему так? Значит, и я тоже — могу быть таким?

Женщина взяла его лицо в ладони, и твердо сказала:

— Нет, Хосе. Ты никогда, никогда таким не будешь. Я знаю. Иначе бы я тебя не любила.

— Пойдем, — он потянул ее за руку. «Я больше не могу, Мирьям, я тебя так давно не видел.

Пожалуйста, — он поцеловал ее, — глубоко, нежно, сильно. Она вдруг, заплакав, сказала: «Я не хочу, не хочу больше расставаться с тобой, — никогда».

— Не расстанемся, я обещаю тебе, — Хосе распустил ее косы. Каштановые, мягкие волосы упали волной на его руки, запахло травами, и Мирьям сказала, пряча лицо: «Может быть, не надо… Ну, пока. Ведь мы не знаем, Хосе. А если что, — я выпью потом снадобье…»

— Ничего ты пить не будешь, — неожиданно жестко сказал он. — Хватит. Не позволю тебе себя калечить, и так уже… — он посмотрел на заплаканное лицо жены. Мирьям пробормотала: «Но как, это ведь будет….»

Хосе вдруг улыбнулся, и обнял ее — сильно, ласково.

— Твоя мама учила меня читать, — сказал он тихо, — и, когда мы пришли навестить ее в тюрьме, отдала мне мешочек печенья — чтобы я поел. А ведь подумай, Мирьям, я не был ее ребенком, совсем нет. Отец меня воспитал и выучил — а кто я был для него? Сирота, полукровка, без рода, без племени? Тетя Марта вырастила мою сестру, Полли — как свою дочь. Так что же я буду за человек, что за мужчина, если не сделаю того же самого?

— Ты будешь его ненавидеть, — Мирьям всхлипнула. — И я тоже. Я не смогу, не смогу. И мы не будем знать, чей это ребенок.

— Не говори ерунды, — он поцеловал белую, нежную шею и стал медленно расшнуровывать ее корсет. — Сейчас я тебя уложу в постель, и это будет наш ребенок. Мальчик. Или девочка, — спохватившись, добавил Хосе, целуя ее карие глаза. — В общем, все равно, конечно. И мы будем его любить, как же иначе?

В его руках она вся была — как жемчуг, самый нежный, самый теплый. «Как хорошо, — подумала Мирьям. «Господи, как хорошо, спасибо тебе».

Хосе на мгновение прервался и усмехнувшись, добавил:

— А если этот мерзавец и вправду появится в Старом Свете — то его здесь же и зароют в землю, обещаю тебе. Иди ко мне, — мужчина поднял ее на руки, — иди, любовь моя.

Она кричала, — освобождено, счастливо, — а потом, обнимая его, не в силах отпустить, сказала: «Надо сундуки разобрать».

— Не надо, — Хосе повернул ее к себе спиной и провел губами по выступающей дорожке позвоночника. — И посуду кипятить не надо. Вообще, — он рассмеялся, целуя ее бедро, нежно раздвигая ноги, — надо потом только принести мне какой-нибудь еды, и все. Но ни в коем случае не одеваться, слышишь?

— Да, — простонала женщина. — Не буду, нет…

— А завтра, — Хосе зарылся лицом в ее волосы, — пойдем к бабушке и дедушке. Потом разберем сундуки. Потом я поработаю, и ты тоже. Потом окажемся здесь, — он провел рукой по шелковой простыне, — и так будет всегда. А теперь дай мне заняться тем, о чем я мечтал одинокими ночами в Италии, — он рассмеялся и Мирьям, плача от радости, спросила: «Часто мечтал?»

— Каждую ночь, — сквозь зубы сказал Хосе и Мирьям, вцепившись пальцами в шелк простыни, комкая его, шепнула: «Я люблю тебя!»