Чтение онлайн

У себя в спальне, присев на кровать, она разложила вокруг приданое для младенца, и вспомнила, как в последнюю ночь перед отъездом Степана в Плимут, она, разметавшись у него на груди, сказала: «Как же мне страшно!»

— Из-за него? — муж нежно погладил ее по животу. «Все будет хорошо, Машенька, не бойся».

— Нет, — она встряхнула головой, рассыпав шелковистые, вороные волосы по белоснежной простыне. «Я все время боюсь за тебя, Степа. Боюсь, что ты не вернешься».

— Могу и не вернуться, на то воля Божья — он помолчал. «Однако же я мужчина, и делаю то, что должно мне — а уж если погибнуть мне суждено, так буду теперь я спокоен — зная, что ты наше дитя носишь, — он потянулся обнять Машу, и, как всегда в его руках, она почувствовала, что нет у нее другой опоры, и защиты, кроме мужа.

Маша прижалась к щеке крохотную рубашку и вдохнула свежий запах чистой ткани.

Прислуга постучала в дверь — приехала акушерка.

— Поясница болит, — пожаловалась ей Маша, ложась на кровать.

Молодая женщина ловко ощупала Машин живот и вздохнула:

— Да как не болеть ей, тебе уже и рожать совсем скоро, головка опустилась.

— А когда? — Маша побледнела.

— Ну, — акушерка замялась, — тут уже как Бог даст. Дня два-три, думаю, еще походишь, а потом и схватки начнутся. Но ты не пугайся, если что — сразу посылай за мной, хоть днем, хоть ночью.

— Миссис Стэнли, — Маша прикусила губу, — а если муж мой не успеет в Лондон вернуться до родов?

— Ну, значит, когда приедет, так ты ему дитя и покажешь, — рассмеялась женщина.

— Хотелось, чтобы со мной муж был, — девушка медленно встала, опираясь на руку акушерки, и поморщилась. «Будто кости у меня расходятся, так все болит».

— Потерпи, — ласково обняла ее миссис Стэнли. «Ты ж знала, что за моряка замуж выходишь — не всегда у них, получается, дома-то быть вовремя».

Маша только вздохнула и утерла глаза.

— Прогуляться бы, вон на улице деревья, какие красивые, — она с трудом подошла к окну.

— Даже и не думай, — отрезала миссис Стэнли. «А если поскользнешься, или в карете растрясет? Ты ж в первый раз рожаешь, тебе беречься надо сейчас, еще, не дай Бог, схватки раньше времени начнутся. Так что вон — гуляй по дому, девочка».

Маша грустно улыбнулась акушерке, а та, глядя на нее, как всегда, подумала: «И как только рожать будет, дитя же совсем еще, хоть и двадцать лет уже исполнилось, а выглядит — на четырнадцать».

Проводив акушерку, Маша села за книгу — она читала сейчас «L ’Heptam'eron des Nouvelles de tris il ustre et tr`es excel ente Princesse Marguerite de Valois», пера сестры покойного короля Франции.

Степан, уезжая, закрыл библиотеку на ключ, мягко сказав ей: «Те книги, кои читать тебе можно — я велел в комнаты твои перенести. Остальное, что там — оно не для женщин».

— Степа, — робко сказала Маша, — но ведь раньше…

— Что было раньше, того не будет более, — коротко ответил ей муж. «Помнишь же, что апостол Павел сказал: «Учить жене не позволяю».

— Я же не учить, — покраснела Маша, — я почитать просто.

— Иди сюда, — Степан потянул ее к себе и посадил на колени, вдыхая запах цветов.

«Машенька, — сказал он, — я не против того, чтобы ты читала. Просто я тебя старше, умнее, я — глава семьи, и я решаю — что в ней происходит. Ты же потом будешь воспитывать наших детей, и я должен быть уверен, что ты делаешь это правильно. Понятно?»

— Хорошо, Степа, — кивнула она, сдерживая слезы, вспоминая те книги, которые от нее теперь были спрятаны — навсегда.

— Ну и молодец, — муж поцеловал ее. «Видишь же — не было у нас детей, а теперь ты понесла, — он нежно положил руки на ее плоский живот. «Значит, Богу такая жизнь угодна».

Маша, было, хотела что-то сказать, но прикусила язык.

«Гептамерон», который она читала у себя в спальне, так и остался незамеченным, в комоде, среди ее рубашек и чулок.

Девушка открыла книгу на истории о парижском дворянине, который притворился больным, дабы не изменить жене.

— Мне кажется, — читала Маша, — что не такая уж это большая заслуга для мужчины — бояться нарушить целомудрие из любви к жене; есть ведь немало причин, которые и без этого заставляют его хранить ей верность. Прежде всего, это велит ему Господь, этого требует данная им клятва, да и природа его бывает удовлетворена, и поэтому ни соблазн, ни желания уже не имеют над нею власти.

Она опустила книгу на колени и задумалась. Со времени их венчания прошло уже четыре года, и за это время Степан едва ли шесть месяцев провел дома.

Маша вспомнила, как провожала его в море ровно через месяц после свадьбы — в Плимут он ее не пустил, сказав ласково, но твердо: «Не место там женам-то, ты пойми. В море нельзя о женщинах думать — а ежели ты туда приедешь, так и всем другим придется разрешать».

— И ты не будешь обо мне вспоминать все это время? — наивно спросила она тогда.

— Я, Маша, если уж я в море, — вздохнул ее муж, — так только им и занят. Потому я и жив до сих пор.

Они простились на пороге усадьбы — была оттепель, шел мелкий, надоедливый дождь, все вокруг было покрыто влагой — и Маша не могла понять, что за капли у нее на лице — только потом, когда его конь исчез за поворотом, она поняла, что это были слезы.

Степан вернулся через пять месяцев — она спала, раскинувшись наискосок на их супружеской кровати, когда на рассвете кто-то зажег рядом свечу.

— Что такое? — потерла она глаза и вдруг ахнула: «Степа!»

— Я всю ночь в седле был, — измученно сказал ее муж. «Иди сюда».

Как и тогда, в брачную ночь, сейчас ей тоже было больно — очень больно, — но она не смела, остановить мужа, твердо приказав себе терпеть столько, сколько он от нее потребует.

Терпеть пришлось долго, — она потеряла счет времени, — а потом он сразу заснул, положив голову ей на плечо. Маша, гладя его темные, уже с чуть заметной проседью волосы, плакала — тихо, беззвучно, чтобы не разбудить Степана.

И тогда, и потом, приходя из плавания, дома, муж не отпускал ее от себя ни на мгновение — даже днем, даже при слугах, он держал ее за руку, будто боялся, что жена исчезнет.

— Тяжело было в море? — спросила она следующей ночью, когда Степан лежал ничком рядом с ней, уткнувшись лицом в ее распущенные, душистые локоны.

Он поднял голову и медленно привлек ее к себе. «Не так тяжело, как с тобой расставаться, Машенька».

— Когда? — она захолодела.

— Через месяц уже, — Степа стал целовать ее, — тихо, нежно, и Маша, как всегда, горько подумав, что одними поцелуями дело не ограничится — приготовилась к боли.