Чтение онлайн

«Женой моей будешь».

Девушка застыла, с котлом в руке, опустив глаза. «Ты не знаешь, верно, — Федосья почувствовала, что краснеет, — со мной Карача был, и Кучум тоже».

— Знаю, — безразлично ответил Кутугай, и Федосье показалось, что его глаза заиграли искорками смеха. «Мне какое дело кто с тобой до меня был? Сейчас ты моя жена, и так будет. Вон, — он кивнул на ее выступающий из-под халата живот, — ты дитя носишь, как родишь, — то мое дитя будет. И потом мне сыновей еще родишь. Мне много детей надо, — он рассмеялся, — земли на всех хватит. Ну, иди, работай».

— Лицо закрывать мне? Ну, как выхожу, — тихо спросила Федосья.

— Да зачем? — удивился татарин. «Тут нет никого, степь же вокруг».

Михайло Волк приставил к глазам ладонь и всмотрелся в лесную опушку, на которой стояло несколько чумов. «Правильно Ермак Тимофеевич указал-то, — пробормотал юноша.

Он спешился, и, привязав лошадь к дереву, крикнул: «Ньохес, гостей-то принимай!».

Остяк высунул голову из чума и широко улыбнулся: «Курэп ёт, приехал все же!»

Михайло усмехнулся, вспомнив, как тогда, в горнице, уже крепко выпив, остяк сказал: «Вот, ты, значит, Волк. А я Ньохес, это такой зверь, маленький, мех у него красивый».

— Соболь! — обрадовано сказал Михайло.

— Соболь, соболь, — закивал остяк.

В чуме было даже жарко — так, что Михайло сбросил стеганый, теплый армяк, и шапку. «Вот, — сказал он, роясь в седельной сумке, — я тебе, как обещал, водки привез…

— Водка хорошо, — порадовался Ньохес и махнул рукой выглядывающей из-за полога жене.

— Оленя вчера забили, — сказал Ньохес, выставляя берестяной туесок с икрой. «И рыба хорошая, свежая». Михайло разлил водку в привезенные оловянные кружки и сказал: «Ну, твое здоровье!».

— Еще вот, — Волк протянул остяку кинжал в красивых ножнах. «Возьми, подарок».

— Хорошие подарки привез, Курэп ёт, — испытующе глянул на него остяк. «Я тебе меха дам, икры тоже».

— У нас этой икры, — Волк зачерпнул ладонью из туеска, — тоже много. Ты мне скажи, Ньохес, тебе, может, крючков надо? У нас кузница стоит, сделают.

— К лету да, — задумчиво сказал остяк. «Сейчас подо льдом ловить будем, на это крючков хватит, а потом пригодятся».

— Ну, привезу, — Михайло откинулся на шкуру и вдруг выпрямился, застыв — Васэх, вслед за матерью, внесла деревянные миски с дымящейся, вареной олениной. Она опустила раскосые, темные глаза, и, покраснев, поставив еду на низенький столик, исчезла за пологом. Оттуда донесся детский плач.

— Матери помогает, — улыбнулся остяк. «Шестой ребенок у меня родился, хлопот много. Дочка хорошая, жалко будет замуж отдавать».

— О сем, — сказал Михайло, подлив Ньохесу еще водки, — я поговорить и приехал.

Федосья поболтала в сабе деревянной, с крестовиной на конце палкой, и, зевнув, приоткрыв полог, выглянула наружу. Степь, в сиянии луны, казалась бескрайней — она простиралась до самого горизонта, пустая, темная. По ногам ударил холодный ветер, и девушка опустила кошму. Вымытые котлы были аккуратно сложены у входа. Сбросив халат, поежившись, Федосья подняла бурдюк и облила себя стылой, ледяной речной водой.

Она вздрогнула — на плечи ей легла рука Кутугая.

— Заждался я, — сказал татарин, и, повернув ее к себе лицом, положил ладонь на ее выступающий живот.

— Сын толкается, — он улыбнулся. «Какая грудь у тебя — он взвесил ее в ладонях, — налитая.

Много молока будет, хорошо кормить. Пойдем, — он кивнул на расстеленную кошму.

Он уложил ее на бок, и, накрыв их обоих меховым одеялом, шепнул Федосье на ухо: «Тепло с тобой».

Девушка почувствовала его руку, — мягкую, ласковую, и, сама того не ожидая, прижалась к нему спиной.

— Вот так, — тихо сказал Кутугай, и, расплел ей косу. Федосья едва слышно застонала, и вытянулась на кошме.

— Ноги-то раздвинь, жена, — шепнул ей мужчина, и Федосья, — на одно мгновение, пронзительно, — вспомнила Кольцо.

— Спи, — сказал ей потом Кутугай. «Завтра тебе доить вставать, спи».

Федосья зевнула, и, повернувшись, уткнувшись носом в его крепкое плечо, заснула — мгновенно, как в детстве.

— Осенью следующей, — Ньохес, выпив, наклонив голову, посмотрел на Михайлу. «Сейчас рано, пусть на родителей еще год потрудится».

Михайло потер короткую, белокурую бороду и развел руками. «Ну, осенью так осенью.

Приезжать-то можно к тебе пока, Ньохес?»

— Почему нельзя? — удивился тот. «Приезжай, конечно, я тебе всегда рад». Он бросил взгляд на большие, натруженные ладони Волка и сказал, улыбнувшись: «Я вижу, ты работать умеешь, не жалко за тебя дочку отдавать».

— Я дом поставил, — гордо ответил парень. «Крепкий, с печью, Васэх там тепло будет. Скотину заведем, хлев для нее есть уже. Охотник я хороший, рыбачу тоже. Так что дочка твоя сытно заживет».

— Сколько оленей дашь за нее? — испытующе глянул остяк на Михайлу.

— Ножей дам, пищаль дам, пороха тако же, — решительно ответил Волк. «Сие, Ньохес, много оленей стоит».

— Она рукодельница хорошая, мехов тебе принесет, утвари всякой домашней, — остяк разлил остатки водки.

— Только вот, — Михайло помедлил, — повенчаться надо будет. Я же, Ньохес, в жены ее беру, законные, на всю жизнь. Так положено у нас — венчаться. А перед венчанием — окреститься».

Остяк помолчал и вдруг усмехнулся: «Все равно, Куреп ёт, раз она твоей женой будет, так пусть и веру твою примет. А потом, — он помедлил, — может, и мы тоже. У вашего бога порох есть, огонь — а у наших богов нет. Васэх! — вдруг крикнул он.

Девушка вошла, отвернув лицо, и встала в углу. Ньохес что-то ей сказал, и, повернувшись к Михайле, рассмеялся: «Спросил ее, по душе ли ты ей пришелся».

— Ченэ чи, — тихо пробормотала Васэх, и тут же нырнула под полог — будто и не было ее.

Волк обеспокоенно взглянул на остяка, и, увидев широкую улыбку на его лице, облегченно вздохнув, потянулся за флягой с водкой.

Михайло вышел из чума, когда над лесом уже показалась косая, бледная луна.

— Ну и звезды здесь, — пробормотал Волк, закинув голову, глядя на вечное сияние Млечного Пути над черными вершинами елей.

Он отвязал лошадь и вдруг услышал рядом, за стволом дерева, чье-то дыхание. Одни глаза были видны из-под мехового капюшона малицы — темные, играющие огнем, совсем близкие.

Волк улыбнулся и потянул из кармана армяка что-то. Бусы — из высушенных, темно-красных ягод шиповника легли на смуглую ладошку, и Васэх вдруг, озабоченно, спросила: «Нун энте потло?»

Михайло понял, и шепнув: «С тобой — не холодно», чуть коснулся губами гладкой, мягкой щеки.

Кутугай одним движением перерезал горло барану и подставил котел. Теплая, свежая кровь потекла вниз, и он сказал, обернувшись к Федосье: «Ты кишки промой и солью натри, а потом сюда, — он кивнул на кровь, — сердце и сало добавишь, загустеет, и можно кишки набивать».