Чтение онлайн

— Ладно, — он вдохнул напоследок запах цветов, — беги, а я пойду, царицу московскую, — губы Теодора презрительно искривились, — писать. Ты вот что, — он взглянул на жену, — как сегодня в студию пойдешь, надень жемчуг, что я тебе прошлым годом подарил.

— Зачем? — удивленно спросила Лиза.

— Увидишь, — загадочно ответил муж.

В отсветах пламени ее кожа отливала перламутром. «Голову наклони, — велел Теодор. Он сидел, положив на колени альбом и вдруг, взглянув на жену, спросил: «Не холодно?».

Обнаженная, тонкая рука, украшенная жемчужным браслетом, потянулась за серебряным кубком, и Лиза, отпив вина, проведя кончиком языка по губам, тихо ответила: «Нет».

Теодор посмотрел на ее белоснежную, стройную спину и заставил себя вернуться к рисунку.

«Прямо на меня смотри, — приказал он. «Ну, ты видела эту Венеру синьора Тициана Вечелли, копию, правда, — помнишь?».

Синие глаза засверкали огнем, и Лиза, ответила: «Помню». Он набросал контуры ожерелья, и, потянувшись, не выпуская из рук карандаша, взял губами розовый, острый сосок.

— Пожалуйста, — тихо сказала жена, закинув руку за голову, рассыпав волосы по собольему одеялу, что лежало на грубом, каменном полу студии.

— Я еще не закончил, — он вернулся к альбому. «Теперь пальцы опусти, как она. Покажи мне».

Лиза подчинилась.

— Хорошо, — кивнул Теодор. «Делай, что делала, — он усмехнулся.

Женщина застонала и попыталась раздвинуть ноги. «Нет уж, — он все улыбался, — это только подо мной, Лизавета».

Лиза стиснула зубы и попросила: «Быстрее!»

— Потерпи, слаще будет, — он повернул к ней альбом: «Смотри».

Потом, как всегда, он вырвал лист, и бросил его в камин, и Лиза грустно сказала: «Жалко».

— Пока я жив, — ответил Теодор, взяв ее за подбородок железными пальцами, — никто не увидит тебя обнаженной, поняла? Она разделся, и, полюбовавшись ее блестящими, пышными волосами, увидел, как покорно раскрываются ее алые губы.

— И долго, — приказал он, наклонившись над лицом жены. «Долго и медленно, как мне нравится».

Марина Мнишек вышла на балкон своей спальни и, кутаясь в шаль, посмотрела на играющий над равниной закат. Вокруг замковой башни кружились вороны, и она заметила в узких бойницах отражение пламени камина.

Девушка встряхнула головой, и, перекрестившись, прошептала: «И пусть. Убегу с ним, в ту же Италию, и никто нас не найдет. Зачем мне эта дикая Москва, зачем неотесанный царевич? Папа меня хочет выдать за него замуж, потому что мы в долгах, вот и все».

Она подошла к венецианскому зеркалу и поправила черные, отливающие синевой волосы.

«Он на меня смотрит, когда портрет пишет, — тихо сказала себе Марина. «Я же видела, смотрит. Любуется. А жена его тут пусть остается, я ему тоже сыновей рожу, не хуже».

Она поцеловала жемчужный, маленький крестик, и, тихо толкнув дверь, оглянувшись вокруг, пробежала по галерее и стала подниматься вверх, по узкой, витой каменной лестнице.

Деревянная, тяжелая дверь мастерской была закрыта. Марина приникла глазом к большой, причудливой замочной скважине и внезапно, зло, скомкала подол шелкового платья.

— Курва, — неслышно сказала Марина. «Сучка проклятая, да гореть тебе в аду!».

Из-за двери раздался низкий, счастливый стон, и его властный голос: «А ну давай, садись»

— Я не выдержу, — измученно смеясь, ответила женщина и тут же опять застонала: «Да, да!»

Марина увидела, как она откинулась назад — каштановые, длинные волосы коснулись пола, и, закусив губу, тяжело дыша, попросила: «Еще!».

— Да я тебя только на рассвете отпущу, — ответил он. Марина, наклонив голову, отвернувшись, почувствовала, как ее глаза наполнились слезами.

Дорога на Львов, — широкая, накатанная, вилась, уходя за горизонт, и Болотников, стоя на холме, проводив глазами золоченую карету с конным эскортом, посмотрел на восток. Солнце уже взошло, и лес играл осенним, золотым светом.

Он опустился на землю, и, сорвав травинку, повертел ее в руках, вспоминая карту. «Тула и Калуга, да, — мужчина хмыкнул. «Пан Теодор, как я посмотрю, с военным делом хорошо знаком, ну, впрочем, он крепости строил, даже вон, тот самый Белый Город, только потом в Польшу сбежал. Он — в Польшу, я — у казаков гулял, а теперь обратно в Москву вернемся».

Болотников, закинув руки за голову, лег на спину. Высоко в небе парил сокол. «Холопы, конечно, бросят оружие, как только им скажешь, что за истинного царя воюем. С боярами труднее будет, — он прикусил травинку зубами, — ну да ладно, вон, Мнишек говорил, что много недовольных царем Борисом. Сдох бы он, все проще было. А потом наследника, Федора этого — задушить, девку, Ксению, — вырвать язык, и в монастырь, и все — пусть Димитрий Иванович царствует спокойно».

Небо было пронзительным, голубым, как сапфиры на рукояти его сабли, как холодные, спокойные глаза.

«Я бы его и сейчас убил, — подумал Болотников, — однако нельзя. Надо уметь ждать. Как это Рахман-эфенди в Стамбуле говорил: «Не горячись, сам ты никуда отсюда не убежишь.

Погоди, я тебя пристрою гребцом на галеру, и в первой же стычке просто спрыгнешь в воду».

Умный был мужик, конечно, и на турка не похож — светловолосый, сероглазый. Говорил, мать его отсюда, из Польши. Он ведь меня спас, если бы не он — сдох бы я на том базаре. Он вообще европейцев выкупал, у него в доме кого только не было. И тоже отлично оружием владел. А так — пройдешь и не заметишь, маленького роста, и лицо не запомнить».

Болотников внезапно улыбнулся: «Ну что ж, если надо, то подожду. Не для того в турецком плену выжил, чтобы здесь свою голову сложить. А там, на Москве, я их найду, и уж тогда пан Теодор от меня не уйдет. Кто я здесь — такой же холоп, она и не смотрит на меня. А с вотчинами, с боярством — посмотрит, тем более, когда овдовеет. А об этом я позабочусь».

Мужчина поднялся и посмотрел на очертания замка вдали. «Ну вот, Мнишек сказал, что царевич уже на пути сюда. Не царевич, — поправил себя Болотников, — царь Дмитрий Иванович, законный наследник трона московского».