Чтение онлайн

— И двое сыновей у вас здоровых, кровь с молоком, — будто не слыша его, продолжил Татищев. «Да так, ни о чем, Федор Петрович, подумалось просто. Ну, завтра увидимся, — бесцветные глаза холодно блеснули, и Татищев, неслышно отворив дверь, — исчез.

— Голову чуть повыше подними, — велел Федор Дуне. «Вот, так и сиди, не двигайся». В раскрытое окно светелки вползал зеленовато-золотистый, нежный закат, звонили колокола церквей, с реки дул свежий ветер, и Федор, зажав в зубах свинцовый карандаш, растушевывая хлебным мякишем, волосы на рисунке, подумал: «Хорошо!»

— Вы уж нас всех здесь по столько раз рисовали, — смешливо сказала Дуня, — зачем вам сие?

— Я каждый день рисую, — пробормотал Федор, — иначе нельзя.

Девушка помолчала и робко спросила: «А к вам, Федор Петрович, мужчина приходил, поляк, пан Ян, придет он еще?»

— Придет, — ответил Федор, не отрывая взгляда от ее лица. Девушка чуть слышно, грустно вздохнула, и что-то прошептала.

— Ты вот что, — велел Федор, закончив рисунок, — завтра с утра в Коломенское отправляйся.

Никифор Григорьевич тебе лоток устроил, будто ты вразнос торгуешь. Посмотри там, что у этого Болотникова — сколько человек, что там говорят — куда они двигаться собираются.

Сможешь?

Дуня только кивнула изящной головой и посмотрела в окошко — над московскими крышами уже висела бледная, тонкая, почти незаметная луна.

Фроловские ворота Кремля были широко открыты. Невысокий мужчина подождал, пока немецкие наемники, — навеселе, с обнаженными, широкими, палашами, зайдут внутрь.

Вскинув голову, любуясь Троицкой церковью, он быстро прошел на Красную площадь. На поросшем свежей травой, откосе Неглинки сидели мальчишки с удочками.

Самый высокий, — по виду, лет семнадцати, широкоплечий, в потрепанном, с торчащими нитками кафтане, поймав взгляд мужчины, чуть кивнул головой вниз по течению реки.

Поляк постоял немного, разглядывая рыночную толчею, а потом ленивой походкой направился восвояси. «Вырос сын Теодора, — смешливо подумал Джон, — когда мы с ним в Венеции в мяч играли, ему семь лет было». Он на мгновение сжал пальцы и заставил себя не думать о ее губах — изящно вырезанных, алых, самих сладких на свете.

— Оставь, — сказал себе Джон, — просто удостоверься, что она в безопасности, и уезжай отсюда. Она тебя не любит, ты еще в Венеции это слышал».

Под деревянной галереей, переброшенной через ручей, было тихо и прохладно. Джон неслышно подошел и сел рядом с Федором.

— Я смотрю, ты уже не боишься, — заметил мужчина после недолгого молчания.

— Посидел бы с мое в четырех стенах, — сварливо отозвался Воронцов-Вельяминов, — тоже бы на улицу рвался. Там, — он махнул рукой в сторону Кремля, — никто ничего не подозревает?

— Да царю уже кто только не говорил, что завтра утром на Ильинке в набат забьют, — лениво ответил Джон, глядя на прозрачную, мелкую воду. «Он говорит, мол, ерунда все это, ну и на Болотникова, конечно, надеется».

— Я человека туда, в Коломенское, послал, должен прийти скоро, — почесав в голове, сказал Федор. «Ты вот что, не надо тебе в Кремль возвращаться, и вообще, — он повернулся и зорко посмотрел на Джона, — как ты туда пробрался, ну, после Новых Холмогор?

— У вас сейчас тут такая неразбериха, — отмахнулся разведчик, — что любой, кто знает польский, приходится ко двору. А бумаги у меня хорошие, надежные.

— Да, — Федор сплюнул, — доехал бы я тогда до Новых Холмогор с Марьей, ничего бы этого не было, но я к семье торопился, — он чуть покраснел, — а Марья, сам знаешь, лучше любого мужика стреляет и с конями управляется.

— Она все-таки женщина, и у нее дочь, — жестко ответил Джон. «А судя по тому, что мне твоя матушка с Виллемом и Джованни рассказали — этот преподобный отец — страшный человек, — разведчик вздохнул и добавил: «Ну, ничего, найдем мы ее. А что касается Кремля — я и не собираюсь туда идти, я же тебе говорил, — это ваше дело, я не могу в него вмешиваться».

— Однако об охране ты мне рассказал все же, — не удержался Федор.

— Ничего такого, чего бы вы не могли узнать сами, — рассмеялся Джон. «Как сам понимаешь, этот ваш самозванец нам совершенно не нужен, но помогать вам я не имею права. И не буду».

— Да уж справимся, — буркнул Федор и, приставив ладонь к глазам, сказал: «А, вот и Дуня. Ну, посмотрим, что она выведала, заодно и перекусим. Ты потом тут оставайся, до завтрашнего вечера, на улицу не выходи — мало ли что. Знаешь, как говорят — глас народа, он ровно глас Божий, еще под горячую руку попадешь».

В каморке вкусно пахло свежевыпеченным хлебом. Дуня внесла горшок со щами и сказала, смущаясь: «Вы ешьте, пан Ян, не стесняйтесь, пожалуйста».

— Не буду, пани Эва, — рассмеялся Джон и подумал: «Какая красивая, глаза тоже — лазоревые, а волосы — будто лен. И кожа — как молоко, белая».

— А почему вы меня так называете? — робко спросила девушка, переминаясь у порога.

— А мне так больше нравится, пани Эва, — Джон поднял глаза и весело спросил: «Можно ведь, да? Если вам не нравится, я не буду».

— Мне нравится, пан Ян, — она перебирала в руках кончик косы. «Нравится».

— Ты расскажи нам, что в Коломенском видела, — хмуро велел Федор.

— Только вы садитесь, пожалуйста, пани Эва, — Джон поднялся. «Садитесь, и поешьте с нами, все же проголодались, наверное, путь на тот берег неблизкий».

Девушка покраснела, и, устроившись на краю лавки, отщипнула кусочек хлеба. «Щи я сами варила, — вдруг сказала она, — они с того дня настоялись, вкусные должны быть».

— Очень, — ласково улыбнулся Джон. «Очень вкусные».

Дуня глубоко, прерывисто вздохнула, и, сказала, крутя в руках ложку: «Шатров там много, как бы ни сотня. Все на конях, с оружием, телеги — тако же есть, и даже пушки на оных».

— Пушки-то где они взяли? — удивился Джон.

— Сие дело нетрудное, — хохотнул Федор, — у нас главное — чтобы золото было, за оное тебе и Царь-Пушку с Красной площади выкатят, и хоша весь Пушечный двор на руках вынесут, главное — плати.

— Ну вот, — Дуня покраснела еще пуще, — а на Москву они не пойдут. Ну, говорили так. У них там пьяных много, а сам Болотников — его третий день никто не видел, вроде тут он, в городе, — она махнула рукой в сторону улицы, и добавила: «Они сказали — нам все равно, кто царем будет, мы как на Дону гуляли, так и здесь погуляем».