Чтение онлайн

В колхозных рядах рубили мясо, накладывали в сетки домохозяек крупные яйца. Рядом с лотком, где жарили лепешки, устроился старичок, с брезентовым рюкзаком и парой бидонов. Рукописное объявление гласило: «Горный мед, настойка женьшеня, мумие». За спиной продавщицы висел щит: «Их разыскивает милиция». Третьего дня, среди мутных фотографий рецидивистов, появился свежий, четкий снимок:

– Гражданка Елизарова Ольга Владимировна, она же Генкина Фаина Исааковна, опасная воровка. На вид лет двадцати пяти, рост средний, волосы светлые… – базарные милиционеры выучили приметы Елизаровой наизусть. Прохаживающийся по рядам казах в форме, окинул взглядом шумную толпу:

– Никого похожего нет, одни старые рожи. Рынок в центре города, Елизарова сюда не отправится… – он лениво подумал, что надо шугануть старичка с медом:

– Всем известно, что пчел он кормит сахаром… – усмехнулся милиционер, – а мумие варганит из куриного помета. Но пусть стоит, дураков на свете много… – он подошел к лотку, старичок засуетился:

– Ничего, – добродушно сказал милиционер, – вы с разрешением на торговлю, у вас все в порядке… Кусая лепешку, казах добросовестно отвечал на расспросы продавщицы о родне. Женщина приходилась ему троюродной тетей:

– Жениться тебе надо, – весело сказала она, раскатывая тесто, – что за радость, в общежитии обретаться. Или ты сначала министром хочешь стать, – она подмигнула юноше, – этого долго надо дожидаться. Ничего, приедем в отпуск домой и погуляем, на твоей свадьбе…

Милиционер рассматривал яркий плакат, на щите с афишей кинотеатров, у выхода из рынка:

– «Высота», фильм товарища Зархи, – вспомнил он, – лента производственная, но ребята ее хвалили. Может быть, позвонить Наташе, пригласить ее… – он подумал о светлых кудряшках девушки, из отдела виз и регистраций, – но зачем ей простой милиционер, еще и казах… – сослуживицу он видел несколько раз, на общегородских совещаниях. Вздохнув, юноша прищурился. Старушка в туго завязанном платке, всегда напоминавшая ему о собственной бабушке, притулилась у афиши, с ворохом плетеных авосек:

– У нее разрешения на торговлю, наверняка нет, – он принял у продавщицы пирожок с ливером, – но ей седьмой десяток идет, зачем ее гонять… – казах, несколько раз, проверял у пожилой женщины документы:

– Жена ссыльного, из Днепропетровска. Они евреи, приехали сюда до войны… – запомнив имя старухи, казах сверился с архивными папками:

– В тридцать девятом году. Ее муж проходил по делу Шнеерсона. Она добровольно за ним поехала, словно декабристка… – о декабристах им рассказывали в школе. Пожилая чета сначала обреталась со Шнеерсоном, в поселке ссыльных, под Кзыл-Ордой:

– В сорок четвертом году Шнеерсона сактировали, ее мужа тоже, разрешили им переезд в Алма-Ату… – кроме авосек, старушка торговала домашними, ядовито-зелеными и ярко-красными леденцами. Казах, несколько раз, получал от нее гостинец:

– Пусть стоит, она безобидна. У нее муж на руках, им надо зарабатывать деньги… – в дверях заклубилась толпа колхозников, в потрепанных халатах, в сапогах. Женщины покрывали головы белыми платками, некоторые несли детей. Малыши шныряли под ногами, милиционер услышал капризный голос:

– У бабушки конфеты, хочу конфету… – он улыбнулся:

– Деревенские люди, по лицам видно. Наверное, приехали столицу посмотреть… – взгляд остановился на невысокой женщине, в просторном, вышитом платье, при платке, с перевязью на плече. Юноша разглядел голубые глаза незнакомки. Швырнув под ноги недоеденный пирожок, он заливисто засвистел: «Стоять! Милиция!».

Расталкивая людей, казах бросился к ведущим на улицу дверям. Наскочив на давешнюю старушку, он своротил в проход ручной лоток. Конфеты рассыпались по затоптанному полу рынка. Ребятишки ползали под ногами, расхватывая леденцы. Под сапогом милиционера захрустел алый петух:

– У дяди форма, – восторженно крикнул кто-то из старших детей, – дядя, дайте пистолет подержать… – парнишки и девчонки обступили его, хватаясь за ремень и портупею. Мужчины затаскивали на рынок отчаянно блеющего барана:

– Освободите дорогу, – велел милиционер, пытаясь стряхнуть ребятню, – сюда нельзя с животными, продажа живности с рук запрещена… – ему под нос сунули затрепанную бумажку:

– Мы не с рук, брат, – обиженно сказал старший – у нас колхозный товар. Вот санкция горторга… – он перешел на ломаный, русский язык. Милиционер ловко прихлопнул детские пальцы, тянущиеся к его кобуре:

– Не трогай оружие, это опасно… – паренек лет шести выпятил губу, – санкция или не санкция, но с живностью отправляйтесь на задний двор… – баран заревел, сзади закричали:

– Дайте выйти, устроили ходынку. Прете и прете, что вам в колхозах не сидится… – старший казахов огрызнулся:

– Без нас ты с чем бешбармак будешь жрать? С одной лапшой?

Милиционер отпихнул ногой барана:

– С вами была женщина, русская… – казах пожал плечами:

– Откуда нам взять русскую? Женщины наверх пошли… – он указал на галерею, где горторг разместил магазинчики с галантереей, парикмахерскую, лоток с игрушками, – ниток купить, пряжи… – казах подытожил: «Дребедени всякой».

На галерее мелькали белые платки:

– На рынке тысяч пять человек, а то и больше… – бессильно подумал милиционер, – где ее искать? И вообще, может быть, мне все привиделось… – барана, наконец, убрали с дороги. Мужчины поднимали брыкающееся животное в кузов колхозной полуторки. Для очистки совести милиционер оглядел двор:

– Наверное, и правда привиделось. Ладно, пусть едут к задней двери, бараны с баранами… – возвращаясь к лотку с лепешками, он заметил, что продавщица авосек тоже исчезла с излюбленного места:

– Я ее заработка лишил… – он вспомнил разлетевшиеся по полу леденцы, – надо завтра у нее конфет купить, для ребят в общежитии… – на лотке его ждал еще один пирожок с ливером:

– Колхозники, – сочувственно сказала родственница, – правила для них не писаны. Поешь, милый, ты весь день на ногах… – приняв промасленную чековую ленту с пирожком, милиционер забыл о неизвестной, голубоглазой женщине.

В крохотной кухоньке, на газовой плитке побулькивала кастрюлька, с кашей. В хлипкую дверь доносилось куриное квохтанье. Заблеяла коза, неподалеку прогрохотал поезд. Еврейский участок кладбища граничил с железной дорогой. Каждые четверть часа на пристройку веяло гарью. Жаркий ветер нес на маленький участок желтую пыль:

– Бабушка тоже жила рядом с переездом, в Лозовой, – вспомнила Фаина, – она шутила, что тридцать лет засыпает под шум поездов… – сначала Исаак вздрагивал, недовольно попискивая, всякий раз, когда мимо проносился состав:

– Теперь он привык, мой хороший… – Фаина покачала мальчика, – у бабушки тоже стояли герани, на подоконнике… – в единственной комнатке пристройки, кроме гераней, двух аккуратно заправленных топчанов, и фибрового чемодана с одеждой, больше ничего и не было:

– Посмотрела бы ты на наш сад, в Екатеринославе … – Хая-Голда усадила Фаину на табурет, – у меня все цвело, розы, сирень, шиповник, вишневые деревья… – на участке возвышалась единственная, кривоватая яблоня: