Чтение онлайн

– Папа взял ложу, но я не хотел его смущать. Он ухаживал за какой-то местной аристократкой. Было бы неловко болтаться рядом… – кроме оперы и симфонических концертов, Макс заглядывал на выставки дегенеративных, как говорили в Германии, художников, и ужинал в прокуренных кафе, где играл джаз:

– Там я увидел картины Шиле, – Феникс закрыл глаза, – я помню галерею. Я и сейчас могу найти туда дорогу… – девушка на холсте Шиле напоминала Цецилию:

– Я ее отыщу… – пообещал себе Феникс, – это мой долг. Я вырву ее, у русских… – он успел проверить остатки взорванного отрядом доктора Горовиц, подвального этажа тюрьмы. Никаких следов Цецилии он не обнаружил:

– Значит, надо добраться к доктору Судакову, чем я и займусь… – сверкающий позолотой лифт звякнул, остановившись в вестибюле. Вдохнув аромат кофе, Феникс ступил на персидский ковер:

– Фрейлейн Майер, – донеслось из-за колонны светлого мрамора, – расскажите о зверствах русских, в Будапеште… – в зеркале над головой Феникс отлично видел малышку Рауффа:

– Вальтер показывал мне фото, с виллы… – Фениксу понравились каштановые волосы и глаза цвета корицы. Девушка сидела на краю атласного дивана, скрестив стройные щиколотки:

– Фигура у нее тоже отличная, но она мне нужна не для этого… – устроившись в кресле, подхватив выброшенную газету, Феникс закрылся спортивными страницами. Встреча с евреем откладывалась:

– Сначала я послушаю, что скажет фрейлейн Майер. Потом у нас состоится приватное свидание… – позвонив, он велел мальчику принести кофе, со знаменитым тортом.

Меир хорошо помнил руки матери, умершей, когда мальчику было шесть лет.

До замужества Этель трудилась швеей, на фабрике в Нижнем Манхэттене. Вскладчину с другими девушками мать снимала квартирку, рядом с производством. В двух спальнях жили восемь недавних иммигранток, из черты оседлости. Швеи работали в две смены:

– Тогда на фабриках еще был десятичасовой рабочий день, – он сидел у кровати шурина, – за ночную смену не полагалась дополнительная плата. Мама начала профсоюзную карьеру с забастовки, с требованием повысить расценки работницам… – несмотря на десять часов, проведенных за швейными машинками, девушки успевали развлекаться. Этель пела детям веселые куплеты, из оперетт на идиш. Мать возила их на Нижний Ист-Сайд, где давали представления знаменитые еврейские актеры.

Даже после замужества, переехав в квартиру Горовицей, у Центрального Парка, Этель не оставила шитья. В рабочей комнате мерно стрекотала машинка. Обрезки шелка и бархата усеивали дубовые половицы, красивый голос матери пел:

– Rozhinkes mit mandlen

Slof-zhe, Yidele, shlof….

Доев имбирное печенье, Меир задремывал, свернувшись клубочком, рядом с кубиками и машинками. Шестилетняя Эстер возилась с деревянными куклами, наряжая их в сшитые матерью наряды:

– Мне было года три. Закончилась война, папа вернулся из Франции. Аарон пошел в школу, Эстер последний год оставалась дома. Когда я засыпал, мама несла меня в детскую… – он сонно прижимался к теплому плечу, бормоча что-то на идиш. Этель всегда говорила с детьми на родном языке:

– Или по-польски… – подумал Меир, – она хотела, чтобы мы знали не только английский… – светлые волосы падали на плечи матери, она наклонялась над постелью:

– Спи, мой хороший мальчик, спи… – исколотые иголкой пальцы гладили его по щеке, Меир находил губами ее ладонь:

– Я люблю тебя, мамочка…

Руки сестры, аккуратно сложенные на груди, напомнили Меиру о руках матери. Он не знал, сколько времени провел в морге. Его никто не торопил. После разговора с Авраамом и Шмуэлем Марта с Джоном уехали в британское посольство:

– Теперь все ясно, – Марта поежилась от прохладного ветерка, – в Вене нам больше делать нечего. Ни о чем не волнуйся… – она коснулась руки Меира, – побудь с Авраамом и мальчиком. Мы с Джоном свяжемся с Иерусалимом… – в Вену приходил транспортный самолет израильской армии. Меир взглянул на зеленые, мокрые от дождя газоны:

– Генрик с Аделью полетят с нами, на похороны, а Монах и Цила останутся здесь. Они выздоравливают, беспокоиться не о чем… – Марта запретила ему допрос шурина:

– Ты потерял сестру, – отрезала женщина, – тебе не об этом надо думать. Сиди в палате, однако остальное возьмем на себя мы с Джоном… – Меир устроился на обычном месте, у изголовья койки доктора Судакова.

Авраам спал. Измученное лицо шурина, обросшее рыжей, с проседью щетиной, немного разгладилось. Меир провел рукой по колючим щекам:

– У меня тоже будет седина в бороде. Я всего на три года младше Авраама… – в морге он поцеловал белую прядь, на виске сестры:

– Мама была младше ее, когда умерла. Ей исполнилось всего тридцать шесть… – Меир не видел тела матери:

– Я бы и Эстер не увидел, – понял он, – если бы все случилось так… – горло перехватило слезами, – как положено… С возрастом она стала похожа на маму… – разбитый пулей затылок привели в порядок, светлые волосы вымыли и высушили. Веки были опущены, сестра казалась спящей. Меир приник заплаканным лицом к большим рукам хирурга, к надежным пальцам:

– Я остался один… – сердце закололо болью, – у меня Дебора и дети, но я остался один. Я всегда был младшим, у меня был папа, Аарон, Эстер, а теперь я один… – горячие слезы текли на стылые руки сестры. Меир всхлипывал, не вытирая лица:

– Эстер, милая, прости нас, прости… – шурин поворочался, что-то простонав. Меир взял его забинтованную руку:

– Все хорошо. Шмуэль пошел в церковь, но скоро вернется… – он не удивился, узнав о крещении племянника:

– Какая разница, – устало сказал Меир юноше, наскоро обедая, на стульях в коридоре, – еврей, христианин, все равно. Твоя тетя Дебора выросла в индейской семье. Езжай в Рим… – он потрепал Шмуэля по плечу, – учись. Иосиф скоро закончит службу, поступит в университет, будет ближе к вашему отцу… – он понял, что назвал Авраама отцом племянников:

– Шмуэль тоже говорит о нем, как об отце, после Будапешта, – подумал Меир, – впрочем, так оно и есть. Аарон меня называет дядей, а Ева к Деборе обращается, как к тете… – Ева избегала младшей сестры:

– Она помогает Деборе, с Иреной, но видно, что она ревнует. Ева долго была единственной девочкой, единственной дочерью. Впрочем, через три года она уедет учиться… – Аарон поступал в Колумбию, Ева собиралась податься в Балтимор, в университет Джона Хопкинса:

– Как ее тетя, то есть покойная тетя, как мать. Ева хочет стать врачом, династия продолжится… – Сухие губы Авраама разомкнулись:

– Пить… – врачи обещали, что ногти шурина отрастут:

– То есть во второй раз, – Меир поднес поильник к запекшемуся ссадинами рту, – в Израиле ему сделают новые протезы…

После разговора с Авраамом, проводив Шмуэля в церковь, они посидели в госпитальном кафе:

– Теперь все понятно, – Джон рассматривал вычерченную Мартой схему, – она украла паспорт Цилы, когда та гостила в замке. Она, каким-то образом, связалась с Москвой. Кепка прилетел в Будапешт, забрать ее… – зеленые глаза Марты осветились недоверчивым огоньком: