Чтение онлайн

Она положила нежную ручку на руку Рейнера, который сначала весь сжался, а потом потихоньку расслабился.

— Простите меня, любимая Алуетт, — сказал он устало. — Наверное, я показался вам сердитым старым медведем. Все эта проклятая жара. Иногда я думаю, что мы никогда не пробьем стену… А у сарацин видимо-невидимо кувшинов с греческим огнем, и они нас всех тут сожгут. — Он тяжело вздохнул. — Ну, а как ты, любимая? Тебе ведь тоже жарко.

Словно видя ее лицо в первый раз, он смотрел и смотрел на нее и не мог оторваться. Кажется, она похудела. А глаза горят, словно два сапфира, и он видит, что она любит его.

— Все хорошо, милый Рейнер, не беспокойтесь обо мне.

Ее милая заботливость была для него словно прохладное питье в жару, особенно после Ричардовой отповеди.

— Ах, Алуетт… — прошептал он. — Когда наконец у меня будет время обнять вас и любить, любить всю ночь напролет?

Желание изменило его голос, и он был счастлив, что опять может желать, ведь столько ночей он приходил в шатер и без сил сваливался на постель, даже не вспоминая об Алуетт. Но вот она с ним, и он чувствует ее нежность. Он обнимает ее, забыв и думать о гребцах, которые не сводят с него изумленных глаз.

То ли из-за «чрезмерных» забот Рейнера, то ли из-за того, что король Франции уже, по слухам, оправился от болезни, но на другой день, одолев слабость, Ричард пришел к стене Акры, чтобы своим присутствием воодушевить саперов, лучников и рыцарей. По его команде все они удвоили усилия, несмотря на то, что каждый раз, когда отваливался очередной кусок стены, сарацины начинали бить в барабаны, призывая на помощь воинов Саладина. Сражаться на два фронта было тяжело, но удача не изменила крестоносцам.

В Акре жизнь становилась невыносимой. Еды, после двух лет осады, почти не осталось. Одно за другим летели к Саладину письма в клювах голубей (единственная живность, которая еще не была съедена в городе), в которых не было ни одного мало-мальски утешительного сообщения. Когда же один из английских лучников, прицелившись, убил голубя, казалось, словно весь город соединился в отчаянном крике, тогда как крестоносцы с шутками зажарили голубя на костре на глазах осажденных сарацин.

Одиннадцатого июля с грохотом рухнула Проклятая башня, поддавшись наконец саперам и катапультщикам. Но Акру взять в тот день не удалось, хотя большой отряд крестоносцев бросился в пролом, рубя мечами направо и налево.

Со стен доносились крики: «Крест и Гроб Господень!» — а основные силы крестоносцев как ни в чем не бывало поглощали ужин. Ричард решил попридержать своих людей, пусть французы, пизанцы и австрийцы льют кровь, пока он будет вести переговоры с Каракушем, командующим войск в Акре. Ричард знал, что Саладин настаивал на затягивании переговоров до подхода свежих сил из Египта, поэтому он поливал Акру каменными ядрами и угрожал резней, пока на следующий день не была подписана сдача Акры. Это случилось двенадцатого июля.

Ричард торжественно въехал в город на белом как снег арабском скакуне. Рядом с ним были другие вожди крестоносцев — Филипп Французский, Конрад Монферрат, Леопольд Австрийский, король Иерусалима Ги де Лузиньян.

Рейнер скакал справа, готовый в любую минуту предотвратить попытку побежденных сарацин напасть на проезжающих по улицам монархов.

Однако никто не сопротивлялся. Мусульмане, кажется, совсем растерялись и лишь следили большими провалившимися глазами за крестоносцами, разрушившими то, что было создано ими. За легкими занавесками в тихих каменных домах Рейнер видел закутанных женщин, со страхом следивших за передвижением воинов, вливавшихся в город следом за своими правителями. То тут, то там на улицах попадались женщины с детьми. Посмеют ли сотни крестоносцев, жаждущих добычи и мести за погибших товарищей, нарушить указ?

Герольды объявили об условиях сдачи накануне вечером. Неверные пленники стали заложниками, с которыми надо было обращаться вежливо, хотя их взяли под стражу. Через месяц их обменяют на Святой Крест, пятьсот пленников Саладина, двести тысяч византинов Ричарду и Филиппу и тысячу пятьсот византинов Конраду за его помощь в переговорах.

Два союзника-соперника в конце концов расстались и поехали каждый в свои апартаменты: Ричард — в королевский дворец, Филипп — во дворец тамплиеров, а Конрад Монферрат отправился колесить по городу в сопровождении герцога Леопольда, чтобы поднять христианские флаги там, где раньше гордо реяли мусульманские знамена, — на минарете главной мечети и на Сторожевой башне.

Английский король писал жене и сестре, призывая их сойти на берег, и еще даже не успел снять боевые доспехи, как в залу, выпучив глаза, вбежал солдат.

— Сир! Сир! Герцог Австрийский водрузил свой флаг рядом с английским и французским!

За несколько секунд, когда можно было услышать муху, Ричард из любезного «Золотого воина» превратился в рычащего льва.

— Да как он посмел стать наравне со мной?! — Ричард скомкал письмо в кулак. — Пусть он явился сюда раньше Филиппа, но ведь ни он, ни его воины ничего не делали тут, только пили и спали с девками.

— Ваша милость, это всего лишь немножко тщеславия, — попытался успокоить его Блондель, вернувший себе милость короля.

Он вовремя пригнулся, а иначе запущенная в его голову чернильница наверняка попала бы в цель, и выпрямился, не обращая внимания на испорченный гобелен за его спиной.

— Тщеславие? — прорычал Ричард Львиное Сердце. — Да мне плевать на тщеславие этого пропойцы! Дурак! Если его знамена рядом с английскими и французскими, он тоже имеет право на добычу, а этого я не допущу! Знамена надо убрать!

Он перевел взгляд с испуганного менестреля на воинов, словно кто-то из них был виноват в водружении знамен.

В конце концов его полыхающий взгляд остановился на Рейнере.

— Ты… Де Уинслейд… Ты жаждал спасти мою жизнь, когда это было не нужно… Так теперь спаси мою честь! Притащи сюда проклятые тряпки!

Сердце у Рейнера упало, но он поклонился в знак покорности, понимая, что выбора нет. Ричард Львиное Сердце предлагал ему искупить свой промах, когда он поставил короля в неловкое положение перед Эль-Каммасом.

Когда-то в порыве благочестия юный рыцарь сам бы вызвался исполнить приказ, вызвав на поединок любого, кто посмел бы оспорить его права. А теперь он больше всего на свете желал доставить письмо королевам, приглашающее их явиться во дворец. Он мечтал о встрече с Алуетт. Уже видел в мечтах, как помогает ей устраиваться в новой комнате, а потом ищет комнату для себя в одном из захваченных серых каменных домов. Может, у них даже нашлось бы время немного побыть вдвоем.

Он выскочил на полуденный зной, надел шлем, кликнул Томаса и приказал привести — Геракла. Зевса он посадил в тени и приказал сидеть, не желая ненужных осложнений, если с ним будет его громадный любимец.