Чтение онлайн

— Просто вдохновение, — пожала плечами я, напуская на лицо скучающий вид.

— Ну смотри, — нахмурился старик. — Главное, чтобы не страдала точность.

А за его спиной концептуалистка Сара демонстративно закатила глаза: она презирала стариковское почтение перед классической школой.

Я изо все сил старалась, чтобы происходящие события не находили отражения на отношениях с Марком, но подсознательно он чувствовал что-то неладное. Я казалась ему слишком перевозбужденной, и я действительно слишком сильно нервничала без причины, слишком часто его перебивала. Пожалуй, главной проблемой стало то, что я больше не могла писать ему письма, где раньше рассказывала о профессорах и студентах, о наших занятиях, и о моих работах. (Марк, кстати, приехал на прошлых выходных снова и от новых портретов оказался в восторге, сказал: «видно, что ты многому научилась, профессионально растешь» — и я жутко разозлилась, потому что техника моих новых работ значительно уступала предыдущим, а он позволял себе такие суждения, хотя ничего не смыслил в живописи. Разозлилась, но не подавала виду. Я научилась делать хорошую мину при плохой игре, хотя не то что писать, даже читать его письма мне уже было в тягость. Каждый день я получала конверты, которые складывала нераспечатанными в стопку на письменном столе, потому что заранее знала, что будет внутри. Жалобы. Бесконечные жалобы на то, как сильно он устал учить теорию, и как ему не терпится перейти в интернатуру. Он говорил, что достиг того уровня, когда дополнительный прирост знаний уже не приносит пользу, если только ты не хочешь стать ученым. Что он чувствует себя скакуном на старте: пена изо рта, поводья натянуты, мышцы ходят ходуном… но ему пока не позволяют участвовать в скачках, хотя он уже давно готов к этому готов и осознает слабость менее тренированных противников. Он говорил об этом каждый день, прося прощения за свою зацикленность, но его жалобы было тошно слушать. Он устал учиться, это понятно, но это последний год, и ему придется приложить еще немного усилий, так что надо стиснуть зубы и смириться с ситуацией. И я повторяла ему это раз за разом так часто, что могла писать ему ответ прямо в кафетерии, среди студенческого гула на столе, заляпанном оливковым маслом и томатным соусом.

Окинув последний раз взглядом панораму Тосканы, я просунула руки в лямки рюкзака и начала спускаться вниз по лестнице, туда, где видела кофе-машину. Звякнули монеты, исчезая в щели автомата, загудело-забормотало на своем механическом языке приведенное в действо устройство, в свежесть воздуха вкралась терпковатая горечь раздробленных кофейных зерен — и наконец пальцы сжали горячий пластик.

Тяжелым гулом сотряс воздух колокольный звон, закричала потревоженная птица. Небо почти совсем потемнело.

Я начала спускаться вниз по дорожке, мимо изваяний мраморных нимф, призраками выступающих из теней зеленых изгородей. Разглядывая обнаженных героев мифов и древних богов в струящихся одеждах, я вспомнила историю об одном скульпторе из нашего дачного поселка, который установил вдоль подъездной дороги белоснежные статуи грустных наяд. Дорога загибалась крюком, и фары выхватывали их из мрака в самый последний миг, пугая приезжих до смерти.

Я сразу начала жалеть, что вообще вспомнила об этом. Деревья опутала паутина сумерек, ни души вокруг, и я совсем не помню дороги, ведущей к выходу, а скульптуры нимф кажутся утопленницами, поднявшимися со дна пруда. А тут еще этот… звон, преследовавший меня, такой звон, будто китайские колькольчики на ветру.

Динь-динь-динь, тебе лучше бежать, Анна, динь-динь-динь.

Узкая дорога вела меня между изгородями в человеческий рост высотой.

Динь-динь-динь, снова услышала я, и встала как вкопаная, прислушиваясь. Кто-то идет за мной? Я отчаянно напрягала слух, стремясь услышать хруст крадущихся шагов по палой листве.

Только не оборачивайся, Анна. НЕ оборачивайся.

Я резко обернулась. Никого. Ветер треплет кроны пожелтевших каштанов, ящерицы шуршат в траве. А в остальном — мертвая тишина. Но сердце уже стучало прямо в горле. Глупости какие, успокаивала себя я, тоже мне звон.

Здесь есть кто-то еще, Анна, он идет по пятам. Будь настороже.

Бубенцы. Они блеснули слева над изгородью. Не спуская с них глаз, я сделала несколько шагов вперед. Позвякивая, они проплыли следом.

А потом, в участке изгороди, где ветви были тонкие и редкие, и что-то (птица?) сломало их, проделав дыру размером с тенисный мяч, я увидела его, а оно, чем бы оно ни было, увидело меня. Оно остановилось, глядя на меня сквозь прорези для глаз в золотой венецианской маске. Точно такой же венецианской маске, как фигуры с портретов Палладино. Полностью закрывающей лицо маске карнавального шута, с глумливой улыбкой и короной из золотых «ослиных ушей», увенчанных бубенцами.

На мгновение мне подумалось, что это Франческо следил за мной, чтобы сыграть такую глупую шутку, я даже начала улыбаться, пока не сообразила, что существо в маске гораздо крупнее и выше, должно быть, метра два в высоту.

Я отскочила назад, ошпарив руку еще горячим кофе. Бросилась вниз по ступенькам под самодельными арками, увитыми зеленью. Сердце уже стучало у меня в ушах, и я не могла понять, преследует меня звон бубенцов или нет. По правде сказать, я боялась прислушиваться.

Господи, молила я, хоть бы там был выход, я обещаю больше не делать глупостей. И он был там.

Я пишу эти строки, но тревога еще не ушла, хотя, когда я вернулась в квартиру, то четыре раза повернула ключ в замке, зажгла во всех комнатах свет, поставила пластинку Синатры и задернула шторы.

Это был ряженый? Почему он не сказал ни слова? Был в образе? Наслаждался моим испугом? Что это вообще за странная причуда: разгуливать в одиночестве по парку в маскарадном костюме?

Марк, где ты, почему ты не со мной? Как же мне сейчас нужны твои объятия.

19 октября, среда

Сегодня мне приснился кошмар: венецианская маска на стене моей комнаты, плачущая кровавыми слезами. Я проснулась в слезах и холодном поту, и больше не смогла уснуть, хотя выпила таблетку снотворного. Увиденное казалось таким реальным. В отличие случая в парке: он-то как раз мне кажется сном.

20 октября, четверг

Хотя мои отношения с Франческо Палладино развивались, черту мы больше не пересекали: шли вдоль нее.

Он тоже стал наведываться поздним вечером в студию работать над новой серией портретов, которую окрестил «Лица толпы», хотя я прекрасно понимала, что здесь он искал лишь моего общества. Я рассказала ему о Марке, на что он в ответ зарядил длинную речь, сдобренную латинскими цитатами, об искусственности моногамии, и о том, как законы природы вмешиваются в установленный порядок вещей. Из его слов я поняла, что он всерьез рассчитывает на продолжение. Он убеждал меня в том, что мир — это не черно-белый комикс, и измена оправдана, если совершается под властью большого чувства. Я отмахивалась и хмыкала, что было допустимо, ведь мы ограничивались общими фразами вроде «так бывает что» и «некоторые люди думают», но никогда не «я хочу» и «мне нужно».

Я никак не могла понять, в чем именно заключалась его магия, но каждый раз в его обществе я оказывалась зомбирована: наедине с ним я могла работать без устали часы напролет, лишь бы знать, что к концу дня мы сядем на его мотоцикл, я буду обнимать его торс, и у моего порога он помедлит, напрасно ожидая приглашения подняться. От его улыбки у меня так болезненно сладко екало сердце, что требовалось изрядное мужество, чтобы выдержать нежный взгляд зеленых глаз. Иногда у меня получалось выстоять, и я спокойно шла домой, с деланным равнодушием прощаясь с ним на пороге, но чаще он притягивал меня к себе, воруя поцелуи, и сил сопротивляться не оставалось: в его объятиях я плавилась, как чугун в доменной печи. Предложи он заняться любовью посреди мольбертов, я вряд ли бы нашла сил для отказа, но каждый раз он звал меня к себе домой, и меня это отрезвляло: мир обретал ясные очертания, и я вспоминала, кто я, кто он и чем чревато безрассудство.

Конечно, мне нужно было вырвать этот сорняк с корнем, пока он не пустил побеги, но отчего-то я медлила. По нескольку дней не приходила в студию, чтобы дать себе время собраться с мыслями, а потом видела его и влюблялась заново. Словно в колесе сансары, я вновь и вновь наступала на те же грабли. А может, и вовсе спускалась по нисходящей спирали.

Другие студенты начали что-то подозревать, ведь как бы Франческо не старался скрыть своего расположения ко мне, для всех было ясно, что я его любимица. С другой стороны, между «любимицей» и «любовницей» пропасть, поэтому несмотря на беззлобные шутки ребят, я знала, что никто всерьез не предполагал, что между нами есть особые отношения.

Но они были.

Сегодня, когда все пошли на обед, а я задержалась у мольберта, Франческо подошел ко мне со спины и поцеловал меня в плечо:

— Рад, что все ушли и мы можем перестать играть в профессора и студентку, и снова быть друзьями. В последние дни я был с тобой несправедливо строг.

Я возразила, скромно посмеиваясь. Он действительно обрушивался на меня с обидной и несправедливой критикой во время практических занятий, а на лекциях адресовывал самые каверзные вопросы, но я больше не могла вопринимать его нападки всерьез. Мне он казался мальчишкой, который дергает девочек за волосы, чтобы привлечь к себе внимание.