Чтение онлайн

Формировался и морской флот. Во времена Теодориха, по-видимому, он использовался в основном в мирных целях – для доставки припасов в Равенну; но вскоре после смерти остготского короля на полуостров снова пришла война. Теодорих вторгся в Италию с благословения Византии, но правил как абсолютный монарх, не желая терпеть вмешательство даже со стороны Константинополя. Под его властью Италия фактически вышла из состава Восточной Римской империи. Хуже того, и сам Теодорих, и многие его подданные были ревностными арианами. Арианство (согласно которому Христос был не истинным богом, а творением Бога Отца, не равным ему по божественности) давно уже было осуждено как ересь, но на первых порах почти все христианские миссионеры проповедовали варварским племенам именно это учение, и в результате оно успело распространиться по всей Европе. Сам Теодорих отличался религиозной терпимостью: он допускал полную свободу вероисповедания, в и частности, сурово преследовал проявления антисемитизма. Но еретические воззрения остготов дали Византии оправдание для начала войны, и в 535 г. император Юстиниан развернул кампанию по возвращению Италии в лоно империи, доверив эту задачу самому выдающемуся своему полководцу Велизарию.

Жителей лагуны война затронула лишь косвенно: властям снова потребовались их корабли, но теперь уже далеко не в мирных целях. В 539 г. Велизарий подступил к стенам Равенны, и венецианцам велели держать гавани наготове – на случай, если прибудут греческие суда с подкреплениями, – а весь собственный флот направить на помощь византийским войскам, осадившим столицу.

Равенна пала; Италия снова вошла в состав империи, и, хотя мир на полуострове в целом воцарился еще не скоро, старая римская провинция Венетия и Истрия полностью сохранила свои прежние территории и охотно покорилась Константинополю. С точки зрения местного населения, ничего не изменилось к худшему: повседневными делами по-прежнему управляли избранные трибуны, а высшая имперская власть оставалась далеко и взирала на отвоеванные провинции благосклонно. В 551 г. местные жители помогли преемнику Велизария, семидесятилетнему евнуху Нарсесу, доставить морем в Равенну наемников-лангобардов, которые не могли добраться до столицы посуху из-за разлива рек. В благодарность Нарсес, как утверждают, построил две церкви на островах Риальто. Одна из них, носившая имена святых Джиминьяно и Менны (любопытно, что было общего между епископом Модены и малоизвестным фригийским мучеником?), располагалась, по всей видимости, в центре нынешней площади Святого Марка, а другая – там, где сейчас стоит часовня Сан-Исидоро. Она была посвящена первому покровителю Венеции – святому Теодору Амасийскому, изваяние которого, дополненное крокодилообразным драконом, сейчас украшает западную колонну на Пьяццетте.

За двенадцать лет венецианцы дважды приводили на помощь Константинополю свой флот, теперь уже, без сомнения, ставший самым могучим на Адриатике. За это они, по всей вероятности, пользовались особой благосклонностью имперского экзарха в Равенне и подчиненного ему правителя провинции – военного магистра (magister militum). По крайней мере, нечто в этом роде заставляет предположить «Альтинская хроника» – потрясающе безграмотная мешанина фактов и легенд, составленная в XII в. и – ничего не попишешь! – остающаяся одним из основных наших источников информации об этом раннем периоде. В ней обнаруживается несколько путаный рассказ о том, как Нарсес попал в опалу и был смещен после смерти Юстиниана в 565 г., а пришедший ему на смену Лонгин нанес официальный визит жителям лагуны. Обращение венецианцев к высокому гостю стоит процитировать дословно:

Несмотря на скрытый в этих словах вызов, Лонгин удостоился торжественного приема: его встретили «под звон колоколов и такое громкое звучание флейт, кифар и органов, что и грома небесного не услышали бы…». Затем венецианские послы отправились с ним в Константинополь и вернулись с первым в истории официальным договором между Венецией и Византией. В обмен на верность и оказание услуг по мере необходимости венецианцы получали военную защиту и торговые привилегии на всей территории империи.

«Альтинская хроника» утверждает, что Лонгин намеренно не стал требовать с них присяги на верность. На этом основании местные патриоты еще добрую тысячу лет твердо стояли на том, что Венеция никогда не подчинялась Византии по-настоящему. Процитированные ранее слова (которые, напомним, были записаны лет через шестьсот после самих событий) – еще одно свидетельство этой позиции. Только в последнее столетие историки Византии, пристально и беспристрастно изучившие документальные свидетельства того времени, безоговорочно установили, что первые венецианцы, быть может, и пользовались особыми привилегиями, но все-таки оставались подданными Византийской империи в полном смысле слова и не в меньшей степени, чем их не столь удачливые соседи на материке. Независимость не снизошла на город чудесным образом в миг его рождения: так же как и демократическим институтам, ей предстояло расти и развиваться неторопливым и естественным путем, на протяжении многих лет – и, возможно, именно поэтому она продержалась так долго.

С евнухами, как всем известно, шутки плохи: это люди опасные. Отставка Нарсеса, если верить преданиям, повлекла за собой не только прояснение политического статуса Венеции, но и гораздо более серьезные последствия, причем для всей Италии. Старик хорошо служил своему императору. В таком возрасте, когда иные давно уже наслаждаются заслуженным отдыхом, он воевал по всему полуострову, возглавляя одну отчаянную кампанию за другой. Даже потерпев окончательное поражение в битве с остготами у подножия Везувия в 553 г., Нарсес не успокоился. Он тотчас развернул масштабную программу реорганизации и реконструкции на вверенных ему землях и продолжал воплощать ее в жизнь еще целых двенадцать лет, пока, словно гром среди ясного неба, не грянула опала. Когда Нарсеса сместили с должности, ему уже исполнилось восемьдесят семь. Императрица София решила подкрепить отставку тяжким личным оскорблением: она послала бывшему экзарху в подарок золотую прялку и пригласила его прясть в женских покоях, коль скоро он не мужчина. Нарсес, как говорят, ответил: «Я спряду ей такую нить, конца которой она за всю жизнь не сыщет», – после чего отправил к Альбоину, королю лангобардов (обитавших на территории современной Венгрии), послов со всеми дарами Средиземноморья, приглашая его прийти и взять страну, порождающую такое изобилие.

Альбоин откликнулся на зов. В 568 г. лангобарды вторглись в Италию, и так началось последнее – и самое долгое – из всех варварских нашествий. Потоки беженцев вновь устремились из материковых городов в поселения на лагунах, но кое-что уже изменилось. Теперь это были не просто перепуганные беглецы в поисках укрытия, которое приютит их до лучших времен. В то, что придут лучшие времена, никто больше не верил. Все были по горло сыты кровопролитием, насилием и разрухой: с каждой новой волной завоевателей становилось все хуже. Так что теперь люди покидали свои дома не поодиночке, а целыми общинами, во главе которых шли епископы и несли святые реликвии, которым предстояло обрести пристанище в новых церквях и стать символической связующей нитью между прежней и новой жизнью – между прошлым и будущим.

Хроники того времени полны преданий и легенд, связанных с этой миграцией, которая продолжалась целых семьдесят лет, пока Италия оставалась под властью лангобардов. Например, в «Альтинской хронике» мы читаем, как Павел, епископ Альтино [7] , услышал глас с небес, повелевший ему подняться на башню и посмотреть на звезды; и звезды указали ему путь на острова, где его народ обретет спасение (возможно, он увидел светящиеся дорожки на воде, в которой отражались эти звезды). Альтинцы последовали за ним и обосновались на острове Торчелло, в одноименном поселении, название которого – «Башенка» – напоминает о башне, на которую поднялся епископ. Схожим образом, под руководством своих епископов, если и не самого Господа Бога, жители Аквилеи (опустошенной уже в третий раз за сто пятьдесят лет) отыскали дорогу в Градо, жители Конкордии – в Каорле, а падуанцы – в Маламокко. Наконец, в 639 г., в правление императора Ираклия I, лангобарды захватили город Одерцо, обитатели которого, включая и греческих чиновников, управлявших провинцией, бежали в основанное ранее поселение Читтанова в устье реки Пьяве. Одерцо был последним оплотом византийской власти в материковой части Венеции. Теперь, не считая изолированного клочка земли на полуострове Истрия, некогда великая провинция сократилась до поселений на лагуне. Новой ее столицей стала Читтанова, в честь императора переименованная в Эраклею. Но по-видимому, Торчелло не уступал ей по значимости: именно там в том же 639 г. под покровительством самого Ираклия I была возведена базилика, посвященная Деве Марии. Сохранился документ, засвидетельствовавший ее основание, в котором упоминаются по именам византийские сановники, имевшие отношение к строительству: экзарх Равенны Исаак и его военный магистр Маврикий. Сама базилика тоже сохранилась до наших дней и ныне известна как собор Успения Девы Марии – Санта-Мария-Ассунта [8] .

Но в контексте позднейшей истории республики самым важным из всех этих переселений стало одно из первых – исход из Аквилеи в Градо. По преданию, епархия Аквилеи основана самим святым Марком, и потому здешний архиепископ (впоследствии принявший титул патриарха) считался главным духовным лицом всей Венецианской лагуны и в иерархии итальянского духовенства занимал второе место, уступая лишь папе римскому. Впрочем, в те времена это было скорее почетное звание, чем залог реальной власти, потому что архиепископ (он же первый патриарх) Аквилеи Павлин не просто увел своих последователей от ереси (ведь лангобарды, все до единого, были арианами!), но и, практически одновременно, направил их на путь раскола. Останавливаться на исторических и богословских причинах этого разрыва с Римом – так называемой схизмы трех капитулов – мы не станем. Важно лишь то, что Венеция, если можно так выразиться, родилась раскольницей; и несмотря на то, что митрополия Градо в 608 г. вернулась в лоно римской церкви, раскол – в форме соперничества с архиепископом старой Аквилеи – продолжался еще почти целое столетие, на протяжении которого обе стороны упорно осыпали друг друга проклятиями и обличали как самозванцев. В конце концов спор разрешился, но прежнее единство было утрачено. Аквилея и Градо остались независимыми епархиями; власть первой из них простиралась на старые материковые земли провинции, второй – на Истрию и Венецианскую лагуну. На протяжении многих последующих поколений взаимная ревность между ними отравляла политические и религиозные отношения Венеции с континентальными городами. Но, так или иначе, древний епископский престол, на котором некогда восседал сам святой Марк, занимал патриарх Градо. Престол этот был заново воздвигнут в большой церкви, построенной Павлином и его последователями и уцелевшей до наших дней. Посвящена она, как ни странно, не упомянутому евангелисту, а святой Евфимии – предводительнице группы местных девственниц, претерпевших мучения в Аквилее вскоре после исхода переселенцев в Градо. Но именно с этой церкви началась долгая история ассоциаций между святым Марком и Венецией, продолжившаяся 250 лет спустя, когда мощи евангелиста перевезли из Александрии.

Благодаря столь неожиданному и активному притоку новых постоянных жителей Венеция стала быстро развиваться, но назвать ее городом еще было нельзя. Острова Риальто, на которых стоит современная Венеция, в VI–VII вв. оставались в основном незаселенными, хотя Нарсес и построил на них две церкви. На том этапе будущая республика представляла собой группу островных общин, разбросанных по обширной территории и не связанных между собой практически ничем, кроме уз формального единства, наложенных византийским правительством. Даже ее латинское самоназвание, Venetiae (букв. «Венетии») [9] , представляло собой форму множественного числа. Единого центра не имелось: в Эраклее располагалась резиденция византийского наместника, в Градо – престол патриарха, но и Эраклея, и Градо оставались, в сущности, большими деревнями. Торчелло как торговый центр был богаче их обоих, и соседи его недолюбливали, хотя и признавали его экономическое превосходство. Подобные трения, пожалуй, возникали неизбежно: венецианцы VII в. утратили ту идиллическую невинность, которая так поразила Кассиодора в VI столетии. И трибуны, и новоприбывшие епископы непрерывно соперничали между собой, а разногласия между общинами все чаще перерастали в открытые столкновения, предотвратить которые византийским властям было не под силу. Имперское представительство в Эраклее только мешало венецианцам выдвинуть из собственной среды такого лидера, который сумел бы их объединить. И кто знает, сколько бы сохранялась эта неудовлетворительная ситуация, если бы не события 726 г., повлекшие за собой тяжелый кризис и в конечном счете падение византийского господства в Италии.

Кризис начался с того, что император Лев III повелел уничтожить все иконы и святые изображения в своих владениях. Последствия такого указа не заставили себя долго ждать и оказались поистине сокрушительными. Повсеместно вспыхнули бунты; в особенности бурно возмущались монастыри. В восточных провинциях империи почитание икон к тому времени достигло такого размаха, что при крещении образы святых нередко заменяли крестных родителей. Подобные крайности неизбежно породили иконоборческую реакцию, так что здесь указ Льва III получил некоторую поддержку. Но в западных областях, более умеренных и ничем не заслуживших таких суровых мер, новые законы были с негодованием отвергнуты. Итальянская провинция империи при воодушевленной поддержке папы Григория II восстала против своих хозяев. Павел, экзарх Равенны, был убит, а прочие византийские ставленники вынуждены спасаться бегством. По всему экзархату мятежные гарнизоны (комплектовавшиеся из местных жителей) выбирали собственных командиров и провозглашали независимость. В Венецианской лагуне выбор общин пал на некоего Урса (или Орсо) из Эраклеи. Он встал во главе бывшего правительства провинции и получил титул dux (лат., предводитель; военачальник, командир; правитель; государь).