Чтение онлайн

Венецианцы органически склонны к зрелищам. Сам город был словно предназначен для тщательно продуманных церемоний, на площади Святого Марка, арене действий, обменивались приветствиями и дарили друг другу подарки. Не допускающий отклонений обычай и соблюдение принятых формальностей гарантировали порядок церемоний. Различные группы несли разного цвета свечи. Плавно двигавшиеся флаги имели собственный код: белый, когда в Венеции царил мир; зеленый, когда наступало перемирие; красный, когда объявляли открытые военные действия.

Процессия дожа читалась, в частности, как венецианская государственная структура в движении. Это было живое воплощение священного и мирского правления. В других городах и других государствах, судя по словам миланского наблюдателя в 1494 году, «в момент, когда проходил князь, все кругом шли беспорядочно, как попало». Но в Венеции «все шли в лучшем, какой только можно себе представить, порядке». Существовали гравюры и живописные изображения всей церемонии, где роль каждого участника ясно определена его позой или костюмом.

В XVI веке Маттео Паган выполнил замечательную серию из восьми гравюр на дереве, детально изобразив участников процессии. Здесь были восемь знаменосцев, за ними следовали несколько судебных чиновников, шесть музыкантов, извлекающих звуки из серебряных труб; здесь были послы иностранных государств, за которыми шли представители дожа. Затем опять музыканты, а вслед за ними – чиновники ниже рангом, наподобие клерков и нотариусов. Процессия делилась на три большие группы, в которых религиозные деятели и государственные власти располагались взвешенно и сбалансированно. Это была процессия не частных людей, а должностных лиц. В середине шел дож, центр был средоточием власти. Расходясь от центра, в процессии в должном порядке двигались представители разных классов и церковной власти. Граждане шли перед дожем по восходящей шкале рангов, аристократы за ним, по нисходящей шкале рангов. Некоторые отмечали, что аристократы явно выглядели благожелательными, много улыбались. Царила атмосфера спокойствия и безмятежности.

Великолепными процессиями отмечались и некоторые события венецианской истории. Эти процессии не всегда носили духоподъемный характер. На празднике Эпифании, 6 января, несколько гребцов, одетых, как старухи, с привязанными к носу морковками, волоча за собой старые чулки, устраивали гонки гондол к мосту Риальто. В Жирный четверг в феврале гильдия слесарей ритуально забивала на площади Святого Марка быка и нескольких свиней. В дальнейшей части церемонии дож и часть сенаторов атаковали с помощью посохов и опрокидывали несколько сколоченных на скорую руку деревянных замков. Церемония воспроизводила победу Венеции над Аквилеей, городом, выходцы из которого основали Венецию. Что это, политика, преобразившаяся в игру, или игра как форма политики?

Были и другие празднества, во время которых дож посещал различные кварталы. Когда он приходил в приход Санта-Мария Формоза, ему вручали шляпу из позолоченной соломки, бутыль вина и несколько хлебов. В завершение церемонии к церкви приносили двенадцать деревянных женских статуй и забрасывали их репой. Говорят, что этот ритуал восходит к случаю, когда двенадцать венецианских девушек были похищены пиратами, а затем спасены молодыми людьми этого прихода. Все это совершенно неправдоподобно. Скорее всего здесь отражен древний период венецианской жизни, когда молодые женщины из богатых семей выходили замуж в один день, и это было частью ритуала плодородия. Что ж, фольклор и празднества иногда принимают неожиданные формы. В Венеции существует обычай называть холодную или надменную женщину «деревянная Мария». Слово «марионетка», возможно, имеет тот же источник.

В Венеции было так много праздников, что иногда на один день их приходилось несколько. Это стало сущностью города. Церкви занимали центральные точки, где происходило взаимопроникновение театра и благочестия. Публичные пространства становились церемониальными осями, частью огромной геометрии священного города. Это было общество зрелищ. Земля и вода соединялись во множестве празднеств. Зрительно и эмоционально различные sestieri (районы) тоже сливались в одно целое в актах благоговения или празднования, процессии демонстрировали коллективные надежды города, так же как увековечивали в памяти коллективный опыт города. Ритуал обещал целостность и гармонию. Ритуал присутствовал и в формировании понятия времени в городе, где следовали скорее церемониальным законам, чем ежедневному круговороту часов и минут. Ритуал помогал кодифицировать и идентифицировать прошлое. Возможно, существовали и менее возвышенные аспекты этого представления.

Пышные зрелища производили впечатление на иностранцев и послов демонстрацией солидарности и богатства венецианцев. Эти праздники, как и праздники в современной Венеции, помогали приманивать туристов к всегда привлекательным торговым площадкам города. Венецианцы никогда не упускали возможности заработать деньги. Та же практичность стоит за празднованием карнавала и, разумеется, за всеми художественными и кинематографическими Биеннале недавнего времени.

Празднества в большой мере втягивали в игру весь город. Живописные полотна XVI и XVII веков показывают, что окна и балконы домов задрапированы узорчатыми коврами. На множестве украшенных низких платформ на колесах и колесниц располагались основные добродетели или святые покровители города, там демонстрировались образцы декоративной архитектуры, слышались музыка и пение. Здесь были живопись, скульптура и декламация. Здесь были сцены или подмостки для театральных представлений, в которых аллегорически изображались текущие политические события. На празднике «Семпитерни» в 1541 году по Большому каналу плыла на гондолах круглая расписанная красками «Вселенная», внутри которой шел бал-маскарад. Пышные празднества были способом осмыслить жизнь как форму искусства. Это свидетельствовало об очень высокой форме народного сознания, ведь в празднествах участвовали все слои венецианского общества.

Население Венеции размеренно двигалось по священным маршрутам, причем каждый знал свое место в общем мероприятии. К тому же существовала надежда, что popolani (простолюдины) в общем радостном настроении забудут, что свободы, которыми они когда-то обладали, утрачены невозвратно. Зрелище было, разумеется, еще одним способом обеспечить социальный порядок. Тот же миланский наблюдатель в 1494 году сообщает: «Один-единственный человек, показалось мне, руководит всем, и все ему повинуются без малейшего протеста». Только жреческому обществу, наподобие египетского или древне-мексиканского, удавалось достичь подобного порядка. Один из замечательных фактов относительно Венеции состоит в том, что ее религия таким атавистическим образом держала ее народ. Причина этого – в особом совмещении города с благочестием. Сама почва Венеции, чудесным образом спасенная от мировых вод, была священна. Люди Венеции – часть этой почвы.

Правительство Венеции совершенствовало искусство самопрезентации. Оно сделалось упражнением в стиле, развилось в уникальную форму риторики, с помощью которой все действия и решения государства освящались традицией и получали одобрение Божественной власти. На помощь призывали особое Провидение Венеции, так же как идеи славы, решительности и независимости. Гарантировалось также бессмертие Венеции. Наиболее мягко это можно назвать свойством особо подчеркивать идеальность. Но критически это можно охарактеризовать как умышленное пренебрежение реальностью. Это можно также рассматривать как дымку тонких чувств, не гуще идущего с моря тумана, скрывающую алчность и безжалостность, которыми характеризовалась Светлейшая в большинстве ее отношений с внешним миром.

Ни один другой народ не опирался в такой мере на приемы риторики. Венеция была городом спектакля. Поэзия здесь понималась как вид ораторского искусства. В такой культуре, как в Венеции, по сути своей прагматической, все художественное и литературное образование сводилось к тому, чтобы привить вкус к техническому мастерству риторики. Художественная жизнь города в музыке и в живописи была направлена на то, чтобы стать зрелищем, она подчеркивала то, что демонстрировалось, а не то, что созерцалось или постигалось интуитивно. Слушаем ли мы музыку Вивальди или рассматриваем картины Тинторетто, мы ощущаем искусство эффекта, ослепительного виртуозного спектакля, блистательного празднества. Гладкость живописи Тинторетто и мелодичность произведений Вивальди могут быть поняты и как воплощение риторического канона copia (изобилия). Венецианские учебники риторики рекомендуют местную форму красноречия, опиравшуюся на сдержанность и правильность поведения, а в методах самого государства должно было существовать variazione (разнообразие), чтобы смягчать крайности и предотвращать преобладание какого бы то ни было стиля. Это было частью сдержанности и осмотрительности Венеции.

В трактате XVIII века «Описание нравов и обычаев Италии», приписываемом Джузеппе Баретти и Сэмюэлю Шарпу, отмечается, что «венецианцы очень ценят свое впечатляющее красноречие и считают, что их адвокаты – единственные законные наследники древнеримских ораторов». Судебный адвокат Леонардо Джустиниани в письме, датированном 1420 годом, утверждает, что «нет разновидности случая, нет вида, нет темы, наконец, нет положения искусства в целом (риторики), в котором я не был бы знатоком». С самого раннего времени управление Венецией было настояно на риторике.