Чтение онлайн

И словно тучка тенью по лицу.

– Убитый лежал морфлотец с флагом в руке. Половину белый, половину голубой флаг-то. Пароходный их, видать.
– Женщина смахнула слезу и, заморгав, посмотрела на Бориса, который стоял напротив.
– Такой, как ты, был морфлотец, статный из себя. Ну, может, на годок постарше.

Как позавидовал я Борису! Не только потому, что эта пожилая женщина нашла сходство с моряком. На Бориса как-то очень внимательно посмотрел генерал.

Потом мы зашли в школу. В этом кирпичном доме немцы свили пулеметное гнездо. И вели такой сильный огонь, что не поднять головы. И тогда один матрос вызвался уничтожить огневую точку. Сколько он прополз под свинцовым веером? Швырнул одну гранату, другую. Но обе - недолет, взорвались под окном. А пулемет опять хлещет по нашим бойцам. Медлить нельзя, и граната последняя. И тут все увидели, как матрос сбросил каску и надел бескозырку. Встал во весь рост и - гранатой в окно. Взрыва он уже не слышал, упал, обнимая землю.

Мы с Борисом постояли у того окна. Счастливцы ребята этой школы! В маленькой комнатушке разместили музей боевой славы. Честное слово, там до сих пор пахло порохом.

Самые дорогие экспонаты - белый флаг с голубой каймой и фляга, наполненная водой из Тихого океана. Нам разрешили подержать эту флягу в руках.

– Действительно тихоокеанская?
– переспросил Борис. И по лицу было видно, что он не очень-то уверен в заправдашности этого экспоната. Небось и не соленая - из-под крана налили...

И еще в музее - везет же людям - нам показали военно-морскую форму. Белая форменка с синим воротничком, тельняшка и черные брюки клеш с настоящим, отливающим медной бляхой ремнем. В День Победы лучший из лучших учеников удостаивается чести ее надеть и встать в почетном карауле у памятника погибшим морякам.

Мы долго стояли молча - генерал, я, Борис и еще много-много народу. В центре Белого Раста, на самом взгорке, у гранитной плиты, на которой лежал якорь, настоящий судовой якорь - его привезли сюда моряки-тихоокеанцы.

Тяжелый якорь на плите. И цветы, полевые цветы - ромашки, колокольчики... На граните, как будто на застывшем клочке моря. На взгорке дул сильный ветер. И верилось, честное слово, что за лесом, за полем, только поднимись повыше, увидишь океан.

– А вы знаете, - произнесла пожилая женщина, та самая, что рассказывала нам о герое-морфлотце, - сюда прилетают чайки...

– Чайки? Не может быть! Откуда?

– Да вот они и заявились!
– радостно воскликнула женщина.

Мы замерли. Из-за темно-зеленых макушек елей взметнулись четыре белых крыла. Они скользнули над полем, приблизились к нам и прошелестели над головами. Правда, две морские чайки.

– С самого Тихого океана прилетают, верно вам говорю, - сказала женщина.

– Ну вы даете, - снисходительно усмехнулся Борис.
– С канала! Канал же рядом.

И все опять посмотрели на него. Нехорошо посмотрели. А генерал даже отвернулся.

Почему так настойчиво все это снова и снова лезет в голову?

7.

Меня назначили бачковым. Есть на кораблях такая нештатная, исполняемая по совместительству должность. Называется она так от слова "бачок" - это что-то в виде кастрюли для борща, каши, компота. Судя по термину, придумана эта должность лет двести назад, в эпоху парусного флота, когда бачком величали, возможно, даже тарелку. И вот в наш атомно-кибернетический век течением времени прибило эту должность в старом наименовании.

Обязанности у бачкового незамысловатые - накрыть стол для матросов (не путать с вестовым, который хозяйничает в кают-компании!) к завтраку, обеду, ужину. Принести с камбуза первое, второе и третье - в этих самых бачках, - разлить и разложить все по тарелкам, так, чтобы было не только поровну, но идентично по вкусу и калорийности - особенно когда вылавливаешь чумичкой (половником) мясо. Тут, конечно, не без симпатий, и служебное положение каждый использует по-своему. Афанасьеву я выделил-таки самый лучший, на мой взгляд, кусок. Все, конечно, обратили на подхалимаж внимание, но виду никто не подал. "Сегодня ты, а завтра я!" - обязанности бачкового матросы выполняют по очереди. Делить борщ или компот - дело нехитрое, а, скорее, даже приятное. В "бачковстве" есть другая, очень трудная процедура - это доставка борщей и супов из камбуза к столу. Особенно во время шторма. Ты сам-то по трапу еще сваливаешься мешок мешком, а кок, словно дьявол, улыбается во всю свою лоснящуюся физиономию и сует тебе в руки горячий, до краев наполненный борщом бачок. Дифферент в полградуса - и ты уже ошпарен, как грешник в преисподней. Но главная казнь впереди - тебе надо, не держась за ручки трапа, подняться по скользким ступеням, балансируя обжигающим бачком! А ступеньки вверх-вниз, вниз-вверх. Посмотрела бы в эти минуты мама родная на своего сынка-любимца, который полгода назад капризно ковырял вилкой в домашних котлетах.

Но и эти почти цирковые трюки с бачком - еще не самое тяжкое в обязанностях бачкового. После завтрака, обеда и ужина он должен вымыть посуду. До блеска! Чтоб ни единого жирового пятнышка.

Мне посуду мыть не привыкать, дома приходилось. В один бачок налил воды, пошуровал тарелками, ложками, вилками. Теперь ополоснуть и вытереть. Схватил бачок - и на камбуз. А кок воды не дает. Оказывается, "мытьевой лимит" я уже израсходовал.

– Это, - говорит кок, - тебе не в квартире, один кран "хол", другой "гор". В море каждая кружка пресной воды на учете.

– А как же, - возмутился я, - домыть посуду? Не компотом же твоим ее ополаскивать?

– При чем здесь компот?
– насторожился кок.

Я ничего больше не сказал, зря обидел человека, до последней изюминки вылизали ребята кружки.

Да... Вот тебе и "гор", "хол". А кругом, между прочим, море, и воды - хоть утопись. Но морской водой палубу разве смыть, да и то не промоешь. Вытер я тарелки, сложил в шкаф для посуды и только присел на минуту, входит Афанасьев.

– Теперь, - говорит, - ты еще на шаг от салажонка удалился. Бачковой - это первый матросский чин.

Остряк! А все же приятно. Что-то вроде похвалы высказал.

– Рады стараться, ваше благородие!
– шуткой на шутку ответил я Афанасьеву. И прикусил язык, потому что в эту минуту старшина открыл шкаф и загремел посудой.

Афанасьев повернулся недовольный. Достал носовой платок, вытер брезгливо руку.

– Вы что же, Тимошин, сачкануть решили?
– спросил он, сразу перейдя на "вы".

Я объяснил, что не хватило воды.

– Перемыть все начисто, - приказал Афанасьев.
– И воды достаньте где хотите. Через двадцать минут проверю.

Не знаю почему, но тут я вспомнил о куске мяса, который в обед положил Афанасьеву на тарелку, и мне стало не по себе.

"Достаньте где хотите!" А где? Как бы я выкрутился из этой неприятной ситуации, не знаю, но в дверь заглянул конопатый матрос. Тот самый гармонист. Его зовут Валерием. Старослужащий, последние галсы на флоте. Подслушивал, что ли, наш с Афанасьевым разговор?

– Давай, - сказал он, - бачок. Притараню воды. У меня с коком блат.

И правда - вернулся с полным бачком кипятка. Загрузил туда тарелки и так он ловко начал с ними управляться - ни дать ни взять жонглер на арене.

– Тебе что посуду мыть, что на гармошке играть, - польстил я неожиданному помощнику.

В кубрике мы разговаривали уже как старые знакомые.

– Вернемся, - вздохнул мечтательно гармонист, - пойдем в увольнение. Танцевать-то умеешь?

– Так себе, - ответил я.
– Как тот танцор, которому всегда что-нибудь мешает.