Чтение онлайн

At this point in my memories of Mme. Dulova, I would also like to speak about the quality of human rapport, admiration and affection that I witnessed between many “great” artists of the harp world. I cannot name them all, but I think of Phia Berghout, Pierre Jamet, Marcel Grandjany, Nicanor Zabaleta and so many others. They were deeply kind and determined to bring the harp to a better state of awareness in the world. They made us love music. It was a time of respect and friendship between harpists. We were faithful to these exceptional people. This attitude seems to have changed in many of today’s young musicians. The teacher is expected to provide magical solutions for the student to play well without having to work-or perhaps, just barely.

One can give all the advice in heaven and earth with competence and seriousness, but unless it is applied by the student, the result will be mediocre. During the recent master class given by Susann McDonald at Maubeuge, I was happy to hear her ask the students, “Do you play ёtudes?” What a great joy it was to hear this very young Dutch student reply that she had finished studying the&udes by Bochsa, Damase and Dizi. The result was there! She played remarkably well for all of her 12 years. This is the quality of work that we saw with Mme. Dulova and her students.

This photo could be that of my parents, as both gave me sincere advice and love. When Pierre Jamet left us I felt the need to visit Mme. Dulova. I made the decision to go to Moscow in 1997, and when I arrived Natasha Shameyeva (a friend for 30 years) let me know that “Madame” was waiting for me and that I needed to hurry because we could not make “Madame” wait! Her apartment reflected her immense personality. The quality of her furniture, the paintings and her personal belongings transported me instantly to the Russia of the Tzars. A dinner of great quality was offered to Natasha and me, and then relentless questioning about everyone in France. I was always amazed by her elephantine memory. After that, Mme. Dulova scolded me because I had disobeyed a career plan that she had suggested for me.

Despite my improvised excuse, she looked at me severely, and none of the reasons I voiced seemed to have value in her eyes. I had erred professionally and she let me know it. In returning to my hotel, I further realized the attachment of this woman who was not content just to teach the harp and the music but felt it her responsibility to go beyond musical considerations. She guided her students to the highest posts in Russia and abroad. I could not escape this rule, and the trip was very intense. Natasha took time to accompany me to museums and splendid churches, and Mme. Dulova arranged a reunion of about 30 students at the Moscow Conservatory for me to meet I was overwhelmed to hear the exceptional talent and deeply moved to be honored by her in this occasion. The day I left, after I had visited St. Basil’s Church situated in Red Square, I made a last visit to Mme. Dulova. Her chauffeur was waiting to take her to her country home. She insisted upon driving me to the airport, and she waved at me the longest time. I suspected then that that would be the last time…

“Dear Madame, today, now that you have found yourself with Pierre Jamet, it remains for me to thank you for having been so complete, so natural, so magical, so demanding, so funny, so hard, so spontaneous, but so loving. Merci Madame.”

От нас ушла «Первая леди России». После неё осталось много сирот, и я среди них. Впервые я встретила Мадам Дулову на международном конкурсе арфистов в Израиле, 1965. Она дала концерт такой красоты и такого класса, что, слушая её, я сказала себе: «Или я буду играть как она, или я брошу арфу». Я не сомневалась, что эта женщина будет невольно вдохновлять меня своим примером и воздействовать силой своей личности. Её сила, совершенство, вкус и уникальное мастерство глубоко повлияли на меня.

Мне было 17, когда я впервые участвовала в арфовом конкурсе в Израиле, и я была очень разочарована, не попав в финал. Я решила воспользоваться этим вынужденным отдыхом и пройтись вокруг израильского университета. Вдруг я увидела на противоположной стороне мадам Дулову, прогуливающуюся со своим переводчиком, и я не сразу поняла, что она окликнула меня по имени. Сомневаясь, я подошла, и она сказала мне твёрдым голосом: «Ты для меня необыкновенная». Она прямо посмотрела на меня и показала знак победы. Для меня это было потрясающим сюрпризом – узнать, что каким-то образом я ей понравилась, хотя и не прошла в финал. Я всегда вспоминаю этот случай и рассказываю о нём – не потому, что это был комплимент великой артистки, но потому, что эти слова прозвучали именно в тот момент, когда я сомневалась в своём профессиональном будущем.

В 1965 году международные конкурсы были редкими, и у меня не было возможности сразу же победить в каком-нибудь другом конкурсе. Когда я вернулась во Францию, Пьер Жаме (он тоже был в жюри конкурса) очень хотел пригласить мадам Дулову в Гаржилез. С того времени я постоянно следила за гастролями Большого театра во Франции и никогда не упускала случая услышать прекрасные арфовые каденции Чайковского, Глазунова и др. Несколько лет спустя мадам Дулова помогла мне подготовить Концерт Глиэра, который я записала в 1977 году.

Наконец наступило лето, когда мадам Дулова выступила с концертом в Гаржилезе. Для меня это было волнующее событие. Трудно сказать, что меня больше всего впечатлило, но думаю, это было то, что всё её существо было в гармонии с музыкой, которую она играла. Даже сейчас, когда я пишу эти строки, я вспоминаю необыкновенную пластику жеста и выразительность её лица. Для мадам Дуловой самым важным была суть музыки, никаких эффектов она себе не позволяла. Это вдохновило меня – открыть для себя другую манеру исполнения, услышать другую музыку и понять, что этого совершенства можно достичь лишь усердной работой над техникой и тщательным изучением исполняемого произведения.

Во времена моей учёбы у Пьера Жаме он никогда не давал сольных концертов (свой последний концерт он дал в 90 лет, исполнив «Танцы» Дебюсси с Пьером Булезом). Пьер Жаме учил нас, как исправлять ошибки, развивать технику, музыкальность, но сама профессия казалась мне смутной, недосягаемой. Мне было трудно ясно представить, какой путь избрать. Благодаря мадам Дуловой я стала лучше понимать, как выстроить настоящую профессиональную жизнь. Я наблюдала её в концертах, видела её, окружённую студентами и восхищёнными коллегами-арфистами, которые приезжали на Недели арфы в Голландию и в Гаржилез. Я помню её доброту к коллегам и уважение, которое она вызывала, просто оставаясь сама собой. Помню, как её ученики благоговели перед ней, как ждали услышать от неё комментарий о своих выступлениях. Не везло тем, кто играл не так, как хотела мадам Дулова. С другой стороны, одного-двух слов её одобрения было достаточно, чтобы лица Наташи, Эмилии, Татьяны (или любой её студентки) засияли, когда «Мадам» высказывала одобрение.

После нескольких лет, на протяжении которых мы встречались, и я профессионально росла, я пришла к мысли, что для мадам Дуловой я стала одной из её детей. Очень рано потеряв маму, я всегда верила, что Небеса пошлют мне кого-то взамен, и мадам Дулова определённо была среди них. Но вернёмся к тому потрясению, которое я испытала, впервые услышав русскую школу.

Как каждый выпускник Парижской консерватории, я думала, что самое трудное осталось позади. Хотя Пьер Жаме и поздравил меня с единогласно присуждённой мне первой премией, которую я получила в 15 лет, он добавил: «Через десять лет ты будешь хорошо играть». Какая прозорливость! Всё, что от меня требовалось, это работать, но я не знала, как достичь результата, куда направить мои усилия. Всё было словно в тумане. В итоге на многие мои вопросы я получила ответ на Израильском конкурсе. Каждое утро в 7.30 я слышала, как «Русские» разыгрывались: медленно, словно танцоры, разогревавшиеся у станка, начиная с деми-плие, плие, батман-тандю и постепенно переходя к более сложным упражнениям. Я была поражена таким терпением и упорством. Если и был какой-то способ стать виртуозом, определённо это он и был.

В то время у меня была привычка всё играть очень быстро, не заботясь о состоянии моих мускулов, связок и даже кожи на пальцах. Организованная, методичная подготовка русских участниц конкурса всколыхнула воспоминания о занятиях с Пьером Жаме, чьим советам я никогда не следовала. Я убедила себя, что эти скучные упражнения были предназначены для менее способных учеников!

Вернувшись в Париж, я с жадностью набросилась на все те этюды, которые «спали» в библиотеке моей матери (она была ученицей Марселя Турнье). С того момента Метод [Виктора] Кёра стал моей Библией, а упражнения [Эдмона] Ларивье – моими ежедневными молитвами. Так я начала становиться более дисциплинированной в своих занятиях. Прошли месяцы, я приобрела хорошую технику и благодаря этому стала чувствовать себя более свободно как исполнитель.