Чтение онлайн

Аудитория чувствовала себя хорошо: лектор никому не мешал. Сидели какие-то двое надувшиеся, а третий между ними выразительно жестикулировал: он убеждал надувшихся помириться. Две некрасивые девушки сидели в пустом ряду. Их не приглашали танцевать, поэтому, блюдя гордость, они ушли. Девушки беседовали о том, что главное в человеке не красота его физиономии, а красота души. На другом краю зала двое резались в очко, а пятеро вокруг них были болельщики. В укромном местечке за кинобудкой целовались.

— От обособленных стад питекантропов и синантропов, насчитывающих по десятку обезьянолюдей, до родовых общин неандертальцев, до патриархальных общин кроманьонцев, гримадийцев и союзов племен…

Перед самой кафедрой сидел какой-то чистенький старичок — из тех, которые всю жизнь учатся и при каждом шаге ставят галочку у себя в душе: вот и такая-то тема пройдена и о таком-то предмете имеется уже представление… Старичок клевал носом. Проснувшись, он украдкой оглядывался — не видел ли кто? — делал умное лицо, а затем спустя минуту засыпал вновь.

— Первобытные люди научились добывать огонь, делать орудия из камня, а из шкур шить себе одежду. Но они не понимали, отчего бывает гром…

Отец Александр, Надежда со Степаном и вся компания вошли в зал. Тихонечко ступая на носки и пригибаясь, они прошли в середину зала, поместились в одном ряду и стали сидеть смирные-смирные. Но остаться незамеченным было никак нельзя.

На лекцию «Есть ли бог?» пришел поп. Ну и ну! Танцы оставили, «Арабское танго» играли зря. Даже очередь в буфете поредела до того, что можно было подходить и пить пиво сколько вздумается.

Когда вернулась Люба, свободных мест уже не было. Что-то ненужное назревало здесь — она видела. Это заметно было по тому, как скоро улеглось и утихло в зале и как смешался Тарутин: полный зал, тишина. Тишина обязывала.

— Мышление первобытных людей было не развито. Обобщение в понятиях конкретных единичных представлений о действительности возможно лишь в процессе отвлечения. Отвлечение же от конкретных особенностей предмета и создание общего понятия, как, например, «дом вообще», «корова вообще»…

Из первых рядов бросили несколько записок. Прочтя их, лектор подавил вздох и сказал:

— Просят ближе к делу. Ну что ж! — Он решительно уперся руками в кафедру, как это делают трибуны. — Итак, есть ли бог? Нужно со всей решительностью заявить, что бога нет.

Весь зал дружно обернулся на священника. Публике становилось интересно. Публика предвкушала спектакль.

Александр в замешательстве быстро встал и сел опять. Вон куда его заманили! Надежда сделала движение возразить. Она хотела сказать, что не знает сама, как это все получилось. Пусть он ее простит.

Но она только подумала так, а слов у нее не нашлось. Движение, которое она сделала, было то же, что удивляло Александра всегда. Она вся подалась вперед как бы с восклицанием, с жестом руки — коротким, отчетливым и почему-то ладонью вверх. А потом она поникла с горестным видом и приложила полусогнутые пальцы ко рту, как это делают одни только русские женщины.

Что-то дрогнуло у Александра в сердце. Когда-то было уже что-то похожее, но когда и что оно такое — не осталось времени вспомнить. Ему до нежности и до боли сделалось жалко эту неожиданно маленькую и такую перед ним виноватую женщину. Жалость была непозволительная, простить было нельзя. Он поднялся опять и вышел в вестибюль.

Тарутин осмелел. Он быстро сообразил, что попа ему сам бог послал. Здесь можно было сымпровизировать в духе памфлета и завоевать успех.

— Вот к нам на лекцию пожаловал священник. Зачем он пожаловал — я не знаю. Вижу только, что он сбежал, как только дело коснулось бога.

Хохот всего зала остановил Александра в вестибюле. Отсюда слышно было, как лектор, воодушевленный поддержкой, продолжал:

— Он сбежал потому, что в наше время становится все труднее жить ложью. Этот святой отец… Лучше сказать, святой сын — он мне в сыны годится (смех всего зала)… Он сбежал потому, что испугался, как бы народ его не спросил: почему это он, здоровенный верзила, не работает, а живет как паразит, облапошивая темных старух…

Ударило очень сильно, больно было почти физически. Привычным усилием Александр отделил обиду от правды, и правда эта показалось ему до жути похожей на то, что сказал Тарутин. Надо было стерпеть, пройти мимо, как он это делал не раз.

Остановила его Люба. Она была вне себя. Можно было подумать, что Люба выбежала не из зала, а из раскаленной печи.

— Что же вы уходите? Может быть, это правда? Правда, да? А если нет, то как же можно уйти? Как же так можно?

Случился пожар. В этом пожаре грозило погибнуть все, что с таким страданием нажила в себе Люба. Она кинулась это богатство спасать — таков был ее порыв. На короткий миг в ней мелькнуло что-то от Надежды, ее сестры: взгляд ли, манера ли, голос ли — не понять. И Александру вспомнился опять удивительный жест рукой — короткий, четкий и почему-то ладонью кверху. Он умел собой владеть. Он мог бы надежно и скоро настроить себя на гордую отчужденность: пусть думают, что хотят. Но пусть плохо о нем думают все, кроме той женщины. Невозможно было допустить, чтобы Надежда поверила лектору. Александр решительно повернулся и опять вошел в зал.

— Он сбежал потому, что боится правды! — закончил Тарутин и тут только увидел священника снова. — Он, может, и не боится правды. Но боится он или не боится…

Иван Спиридонович окончательно запутался и умолк, вытирая платком шею.

Зал всполошился. В задних рядах встали. А в самых задних встали даже на сиденья, чтобы лучше видеть. Священник демонстративно прошел через весь зал и сел в первом ряду с любознательным старичком. Тот украдкой глянул на него сбоку и украдкой перекрестился.

Тарутин не мог уже продолжать прежним образом. В зале сидел опять этот поп. Да еще перед самой сценой. Да еще после того, как он этого попа обругал. Неожиданный поворот дела выбил Тарутина из седла. Он погрузился в свою брошюру, но потерял место, на котором остановился. Строчки наползали одна на другую, смысл текста уходил от него куда-то стороной. Ай ты пропасть! Какая уж тут могла быть брошюра! Иван Спиридонович стал говорить «от себя».

— Классики марксизма указывали, что религию придумали попы для одурманивания трудящихся масс.

При этих словах священник переменил позу. Наблюдавшие за ним с боков и сзади оживились опять. Опять захлопали сиденья кресел.

— Вот меня в молодости учили закону божьему, — продолжал Тарутин, — заставляли зубрить всяческую божественную чепуху. Здесь, я вижу, преимущественно сидит молодежь, которая библию не читала. И слава богу, скажу я вам!

Невинная поговорка «слава богу» вызвала неожиданное: зал так и ахнул. Хохот был дружный, откровенный, здоровый, от души. Тарутин ничего не понял. Он растерянно улыбнулся, силясь догадаться, что смешного было в его словах, но так и не догадался.